Очнулся в непроглядной темноте. Сбоку доносился мощный храп, словно соревновались двое. Вытолкнул изо рта прокисшую кровь, осколки зубов. Было страшно облизывать языком раздувшиеся губы, отставшую изнутри кожу, острые края передних зубов. Один глаз залип, не открывался: похоже, его вымолотили напрочь. «Но убивать не будут», – эта мысль принесла облегчение после пережитого страха.
Перекатился несколько раз со спины на грудь, стараясь размять затекшие кисти рук. Связали торопливо. В детстве не раз играл в шпионов и, на зависть многим, как бы ни связывали крепко и замысловато, все одно выпутывался из веревки. В коридорчике, где бросили на пол, стоял кухонный стол, и об один из углов он принялся сталкивать вниз веревку. Растер кожу до ссадин, но выпутался. Первым делом потрогал глаз – не глаз, а здоровенную опухоль. С трудом приподнял веко. Глаз мутновато слезился, но жил, это его приободрило.
Потом долго сидел на полу, отходил, оттирал пронизанные тысячами иголок кисти рук. Нащупал у стены бак с водой. Макнул в него пару раз голову и чуть не заорал, так крепко припекло от солоноватой воды. Когда боль утихла, шум в голове поунялся и темнота перестала казаться такой непроглядной, взялся за дело. Это пришло как бы само, вместе с кусками досок, которые нашарил в коридоре. Малявин решил, что открывающуюся наружу дверь, надо подпереть, основательно и неторопливо, в распор.
Страх вновь накатил, когда под рукой заскрипела дверь в комнате Рамазана. Володя Рамазан – хлебосольный фартовый парень – спал, отвернувшись к стене, под тонким байковым одеялом. Спал совсем тихо, по-кошачьи. На столе среди грязной посуды ножа не было, валялась только вилка из нержавейки, и ему сразу вспомнилась, вроде бы и не к месту: «Два удара – восемь дырок!» – фраза из старого комедийного фильма. Положил вилку на пол и стал привязывать один конец веревки к кроватной грядушке, возле ног, а вторым обхлестнул кровать и Рамазана. Затем уперся ногой в боковину, потянул бельевую веревку на себя до упора, затянул дважды узлом. Рамазан захрипел, задергался, но он втиснул ему в рот грязные носки, ломкие от пота. Глаза Рамазана влажно светились, зрачки торчали горошинами, он одурел от испуга и непонятности происходящего, захрипел, задергался на кровати, как дождевой червь. Малявин приставил к горлу вилку: «Тихо! Проткну!» Придавил до крови, и Рамазан затих.
Под подушкой лежали складень ручной работы с выщелкивающимся лезвием и ключи от сейфа. Это был даже не сейф, а ящик, сваренный из листового железа. Первым делом он выкидал все паспорта и трудовые книжки на вторую кровать. Стал искать деньги, вышвыривая на пол разные бумаги, папки, пустые коробки. Денег нашел совсем немного и решил попытать Рамазана, где остальные, хотя бы те триста, что он предлагал, как наживку, вечером.
А тот выплюнул носки и заорал вдруг по-звериному. Рамазан крутился, извивался всем туловищем так, что железная кровать ходуном заходила. Малявин ухватил его за волосы, втиснул в рот кусок одеяла, но в соседней комнате уже раздались голоса. Бухнули в дверь раз и другой, закричали возбужденно, зло, заматерились сразу на нескольких языках.
Документы Малявин завязал в простыню и побежал к выходу мимо двери, которая трещала и кособочилась. Подбежал первым делом к машине. Обломком кирпича выбил стекло, распахнул дверцу, сунул руку вниз под рулевую колонку и, как волосы из дерьмовой головы, выдрал пучок разноцветных проводов. Но и этого ему показалось мало. Открыл капот, ударил пару раз по карбюратору.
В тот же миг зазвенело разбитое оконное стекло. Он инстинктивно присел и, увидев высунувшуюся голову, метнул кирпич с дурным рыком: «Бей их по головам, мужики!» Подхватил узел и побежал к общежитию.
В старом бараке, отведенном под общежитие, гаркнул истошно, как некогда в армии: «Подъем! Живо!..» – и принялся колотить резиновым сапогом куда попало.
– Все на улицу! Свет не зажигать! – орал он, срываясь на визг. – Лопаты где? Где штыковые лопаты?!
Когда бригада сгрудилась возле него, стал суматошно объяснять про паспорта, деньги, что нельзя ждать утра, нужно быстрей собираться. Показывал на домик, где горел свет, метались огромные тени, светили карманным фонариком возле машины.
– Завести пытаются, да вот хрен им! А так мы отобьемся. Да, мужики?..
– Мочить буду! – рявкнул рядом Шурка-Шурухан, потрясая лопатой и растравляя злость этим криком.
Следом откликнулись еще несколько человек:
– Будем драться!
Шейх зажег в угловой комнате свет, взялся разбирать документы, сердито выкрикивая:
– Сундуков!.. Где Сундук? Зуфаров! Черт побери, мо-ой!
Девять человек с сумками и штыковыми лопатами, которые придавали им уверенность, вскоре стояли с одной стороны, и человек пятнадцать – с другой. Аркалыкский каменщик Шамот бубнил:
– Мы от хозяина не пойдем… Зря вы, мужики. Достанут!
Возле трассы откололись еще двое и повернули обратно.
– Николай, Жорка! Стойте!..
– Не-е, не пойдем! У них связи кругом, замочат наглухо.
– Ссыкуны! В гробу мы видели вас, негры поганые! – закричал озлобленно Семен-Политик и замахнулся лопатой.
