Оренбуржцы рванули трусцой в сторону поселка, где ждала их назавтра расправа, о чем они знали, но свободы страшились.
– Разве с такими сделаешь революцию? – посетовал Семен, словно пробовал ее делать.
Постояли, поразмышляли, куда двигаться дальше… Поворот на Амангельды тонул в непроглядной темени, а на востоке небо порозовело, и они, не сговариваясь, двинулись на восток, унося на плечах шесть штыковых лопат. Малявин шел чуть впереди, белея узлом, потому что в потемках и спешке не нашел свой дорожный портфель. Шли они торопливо и мечтали о большой прибыльной работе, больших деньгах, с которыми начнется новая, правильная жизнь.
У первой же развилки стал прощаться волгоградец Нефедов.
– К черту все! Буду домой пробираться.
Молча жали руку; его не за что теперь осуждать, он уходил от бесконечного подлого рабства.
Малявин достал из кармана немного бумажной мятой мелочи и отдал ему десять рублей. Заметил, как дрогнули, скривились у Нефедова губы…
Изо дня в день бригада моталась по тургайским дальним хозяйствам, пересаживаясь с попутки на попутку, случалось, шагали пешком десяток-другой километров с надеждой, что где-то их ждут. Но масть не ложилась – хоть плачь! С каждым днем убывала, истаивала надежда. Прогоны дальние – «полста километров не крюк», дорог множество разных, пыльных и жарких, со стервятниками на телеграфных столбах, спокойно взирающими на человеческую суетню, а как выбрать дорогу самую нужную?
На третьи сутки после побега от Рамазана приблизились к конторе совхоза «Маяк», переночевали здесь же во внутреннем дворике, на пыльной траве под молоденькими топольками. Утром перехватили директора прямо на улице, накинулись со своим: «Строители нужны? Работа есть?..»
– Сколько вас? – первым делом спросил этот толстый казах. – Мне во как, – он чиркнул ладонью по горлу, – нужда вот ту домину разобрать.
Директор показал на типовую шестнадцатиквартирную двухэтажку, построенную лет десять назад. Такие дома с «удобствами во дворе» стояли по всему Казахстану, зияя черными глазницами разбитых окон, выломанных дверей, потому что местные селиться в них отказывались, а молодые специалисты не приживались.
– Берись, дальше буду смотреть. Другой дам работа. Я тут хочу магазин ставить.
– Сколько платишь за эту махину? – спросил Шурухан.
Директор – он был изрядно плешив, потерт, хотя не прожил и сорока полных лет, – пожевал толстыми красными губами, словно подсчитывал, сколько стоит такая работа. Сказал:
– Плачу две тысячи!
– Маловато, – подал негромко голос Шейх.
– Конечно, мало, – поддержал Шурухан. – Здесь миллион досок и дощечек, а в каждой – по десятку во-от таких гвоздей!
Директор многозначительно промолчал.
– Мы-то не против, – заторопился Шейх, опасаясь, что все может рухнуть. – Но, может, по аккордным нарядам пропустим эти две тысячи?
– Якши. Пойдет. Месяц сроку. Доски, шифер сложить в стройдвор!
– Да мы!.. Конфетка будет, – загудел басом на радостях Шурухан.
Малявин близко не подходил, чтобы лицом разбитым не светиться. Смотрел издали. Казах ему не понравился: дерганый, суетной, а играет в хозяина, бая. Так и сказал вечером, но все вскинулись: че, мол, трезвонишь впустую, когда договор в кармане лежит?
Вкалывали полный световой день без оглядки, перекуров и затей. За двенадцать дней управились с двухэтажкой красиво и аккуратно. Уже денежки виделись и новая большая работа… Но директор наотрез отказался подписывать наряды, ахинею понес про обман, побитый шифер. Унижались, просили, уговаривали, потом грозить стали, а он этого как ждал.
– Нет у меня денег! Нет! Идите, жалуйтесь…
Вмиг все перекосилось. Середина июля, у добрых шабашников дела к завершению, а тут все сначала, снова мотаться, как перекати-поле, по жаркой и пыльной Тургайской степи.
Однажды ночь застигла вдали от поселка. Ладно, милостив Бог, попалась на обочине березовая горбылятина, ее, видимо, ветром с машины сорвало. Кто бывал в южноказахстанских степях, знает, как там быстро надвигается темнота, а затем, словно загустев, становится непроглядной. Разломали горбыль покороче, будыльев нагребли, травы сухой, и, когда вспыхнул маленький огонек, затрепетал на ветру, сразу тьма отступила и вместе с нею страх, возникший невольно. В такой ночи костерок – это спасенье, да разговоры о женщинах, богатых шабашках, деньгах, которые непременно нужно добыть.
Ринат Шайхутдинов, а попросту Шейх, жил с женой и детьми в родительской малометражке. Ему очень хотелось вырваться на волю из тесноты, обид ругани…
– Место нашел – зур якши! Чернозем – метр глубиной, лес рядом, и от города недалеко, – рассказывал Ринат с простодушным восторгом, вставляя иной раз татарские слова. – Продают малый дом, так иной сарай лучше, за тысячу рублей. Не дом, короче, продают, а место. Дал задатка сто рублей. А осенью расплатился, фундамент залил, кирпича подвез. Думал, тысяч пять привезу, и якши!
