Все бодрились, похоже, через силу, по инерции, и разговор шел никакой, глупый пустой разговор о политике, хитрожопых коммунистах, дураках-начальниках. Задавал тон Семен-Политик, слушавший каждый вечер «голоса» по приемнику, чем гордился необычайно. Наталья пробовала завести песню, но она заглохла в пьяновато-осклизлом споре. Взгрустнулось, накатило что-то осеннее, хмарное.
Малявин не встревал, после очередного стакана, налитого по рубчик, ему голову переехало неотвязным вопросом: «Почему я сижу здесь? Почему с ними? Почему?..» С каждый очередным «почему?» он приподнимался над пустошью, деревьями, смотрел удивленно на серый лоскут одеяла с казаном бешбармака посередине, заставленный бутылками, стаканами, на людей, копошащихся там, внизу, и на мосластого чудака в синей спецовке с большими накладными карманами, который возомнил себя бугром, хотя оставался все тем же наивным Ваней Малявиным. Видел директорский особняк и самого Фирсыча, распекаемого женой за субботнее непотребное пьянство. А правее, километрах в ста, видел пацанчика дошкольного возраста, вышедшего к большаку, к трассе Тургай – Аркалык, чтобы на приставучую бабушку пожаловаться маме, которой все нет и нет. Еще дальше – там, далеко на севере – видел пожилую женщину в затерханном солдатском бушлате: как она очень медленно, чтобы не поскользнуться на мокрой дорожке после очередного сердечного приступа, бредет с ведром воды от колодца к большому бревенчатому дому. И много еще чего видел он сверху, да жаль, что не все понимал.
Первым сломался Ленька. Его волоком перетащили в тень под кустики. Следом, что было странно, упал лицом в бешбармак здоровяк Шейх. Семен держался молодцом, он сидел рядом с Наташкой и рассказывал анекдоты, которые начинались все, как один: «Собрались русский, француз, англичанин и стали спорить, кто больше баб соблазнит…» Потом вспомнили про именинника, взялись поздравлять Толяна-Клептомана. Малявин хотел спросить: почему кличка такая странная? Но так и не успел. Дальше все перепуталось, переплелось. Вечером куда-то шли, что-то искали, кого-то несли…
Проснулся Малявин на своей кровати одетый и совсем больной. «Словно грипп», – подумал он, приходя в себя и привычно размышляя о никчемности пьянства. Походил, поохал-покхекал, поставил на электроплитку чайник. Вышел, оглядел «газон», который стоял возле дома целый и невредимый, что сильно его удивило.
Постучал в перегородку, узнал у Натальи, что скоро восемь, принялся будить бригаду, но это оказалось бессмысленным занятием. Вскоре пришла Наталья, принесла холодную баранину, хлеб, принялась сетовать, что вчера еле доперла Рината, и как они ночью снова начали пить водку…
– Теперь вон дрыхнет беспробудно, – выговорила она спокойно, буднично, без малейшего сожаления. – Может, бульону тебе, Вань, нагреть? Там много осталось.
Он отказался, взялся вновь тормошить работяг.
– Трупы! Я буду работать там, у Джалилова, а ты буди их.
Стреноженные кобылицы паслись неподалеку от джалиловского дома. Когда подошел, они замерли, вскинули гривастые головы, а одна, каурая с белыми отметинами красавица, почему-то вдруг заржала легонько, не в полную силу, словно приветствуя, что рассмешило его. «Соображаете, кто вам дворец строит», – сказал громко и тут же смутился, увидев возле дома одну из шести дочерей любвеобильного Джалилова, самую старшую, Забиду – она охотно откликалась на Зойку.
Смотрела Зойка выжидаюче и совсем не смущаясь, в отличие от Малявина, так и не решившегося спросить холодной воды, а очень хотелось.
Когда надумал, то она исчезла, и ему расхотелось готовить раствор, но все же замесил почти полную бадью, натаскал кирпича, натянул шнур и повел кладку в одного. А это мука: то половинку кирпича нужно, то раствор в ведре кончился – прыгай с подмостей туда-сюда, как заводной.
Около одиннадцати появилась Наталья.
– Разбудила всех, никак не очухаются… Отдохнул бы, раз такое дело, – предложила она.
Ей не хотелось таскать кирпичи и раствор, но сидеть сложа руки совестилась. «Ох и настырный!» – ругала она Малявина и таскала по два кирпича, а поймав укоризненный взгляд, стала брать по четыре, а это почти шестнадцать килограммов. Но вскоре села с вызовом, с нарочитой откровенностью выговорила: «Разве вам, болванам, объяснишь, что до срока начались месячные, разве вы понимаете!» Она, похоже, злилась на всех разом, но особенно на Рината, на этого «рукастого черта», который ускользал, отдалялся и все чаще поминал своих дочек.
На обед поехали вдвоем. На одной из колдобин Наталья ткнулась Малявину в шею, ойкнула и словно бы смутилась, когда он сказал:
– Вот так аромат! Французские?
Он словно впервые увидел, что она женщина симпатичная, в той самой поре, когда еще можно обходиться почти без косметики. Он не знал, сколько ей лет, не интересовался. Для него она существовала как узаконенная данность – член бригады, а теперь, когда увидел ее так близко, удивился морщинкам у глаз, подумал, что ей, наверное, под тридцать.
– А у тебя муж-то был? – спросил неожиданно.
