В ноябре Малявина, Назара и Юрку выдернули на этап, и они снова оказались в одном вагонзаке, в одной камере, чему больше всего радовался Юрец-огурец, попадавший постоянно в неловкие ситуации. Дармовую хамсу теперь он не ел, воду почти не пил, а все одно едва-едва дотерпливал до очередной оправки и первым вылетал в коридор. Страдальчески морщился… Его бы в санаторий почечный пристроить в Ессентуках, а он, бедолага, шел этапами в родной Липецк, где, пожалуй, не раз получит и по почкам, и по голове.
Этап, поначалу резиновый, с матерщиной и тычками, раззадорился, развеселился. Одну камеру занимали женщины, что всех осужденных будоражило. Верхом из камеры в камеру шли послания-записки, зэки искали «заочниц», перекрикивались, выставлялись, срамили друг друга, конвой ничего сделать не мог да особо и не старался, пока все оставалось в рамках общепринятой конвойной службы.
Под вечер навалились, пристали из соседних камер:
– Зэчки вы или нет? Забацайте песню, елы-палы!..
– Дураки, что за песня всухую? – отбивались, отшучивались женщины. Потом все же негромко затянули: «По Дону гуляет казак молодой…» Спели на заказ «Таганку». Одна из них хорошо, чисто выводила, остальные лишь подтягивали, нестройно, а все одно слушал бы и слушал, да вспоминал, да думал бы о том, как хорошо там, на воле…
Высадили зэчек ночью в Красноярске. Притих вагон, у многих, вроде Юрки, хлеб пайковый, выданный на трое суток, кончился. А состав тащился все медленнее и медленнее, стоял подолгу на станциях, а они вслушивались в перекличку по громкой селекторной связи, стараясь угадать название станции. В вагон никого не подсаживали, подхарчиться не у кого. К исходу третьих суток задергали конвой: «Да когда же Новосибирск?..»
– Мариинск проехали. Полсуток осталось, – успокоил всех сержант.
Всем есть хочется – спасу нет! Да еще запахи с солдатской кухни ползут.
После вечерней оправки увидел Малявин в проходе сухолицего помятого начальника и вспомнил, что тоже лейтенант. Крикнул:
– Старшой! Как лейтенант лейтенанта выручи хлебцем, хоть куском…
– Так вам же выдали пайку, – бросил через плечо старший лейтенант.
– Дали на трое суток, а уже четвертые в пути. Выручи! – заторопился Малявин прокричать ему вслед.
Старлей ушел, а народ взялся ехидничать:
– Нашел кореша, сейчас котлет тебе прикажет нажарить.
Однако появился сержант с буханкой хлеба в руке, отомкнул кормушку: «Держите».
Тут завопили из соседних камер: «А нам? Нам!..»
Снова появился старлей, рявкнул:
– Тихо! Хлеба больше нет. Разнесут сухари.
Когда он подошел ближе, Малявин сказал:
– Спасибо. Быть тебе скоро капитаном.
Он обернулся, ответил с полной серьезностью:
– Я уже был…
И только теперь Малявин догадался, почему у него такие измятые, потертые погоны.
Быт тюремный начинается с вопроса: «Статья?» А потом уже: «Откуда и куда? Как взяли и на чем?..»
Насели на подсудимого-повторника с простым и обязательным:
– В какой, говоришь, зоне сидел?
Тот ответил, что в тридцать шестой.
– Так это же в Тюмени, да?
Он поддакнул. Его тут же взяли раскручивать жестко, въедливо, потому что «тридцать шестая» – под Новосибирском. Все просто, соврал, значит, боишься. «А чего боишься? Наследил?»
Малявин думал, случайность, просто взяли на понт. Но зэк с большим стажем в боксике перед отправкой на этап пояснил, как делается проверка на вшивость, он перечислил номера лагерей и где находятся. По всей России. Он сразу оговорился, что в республиках знает лишь некоторые, а в России – все. Кроме того, какой режим, кто начальник зоны. На удивленное малявинское: «Как же ты помнишь все?!» – ответил простецки:
– В году триста шестьдесят пять дней, да умножь их на четырнадцать годов отсидки. И каждый день – одно и то же… Поэтому не завидуй, пацан, не завидуй. Лучше помнить не номера лагерей, а имена девах, которых ублажил.
Малявин проникся и подарил ему вафельное полотенце, выданное перед этапом. А он ответно – несколько штук папирос.
– Уважаю папиросы. Я только их курил на воле. Но на воле для форса – «Казбек» или «Северную Пальмиру».
Выводной крикнул:
– Малявин, на выход!
Он быстро вскочил, крикнул ответно:
– Здесь Малявин!
А зэк хапнул за плечо. Развернул к себе.
– Так я ведь тоже Малявин… – И захохотал. Он, видимо, давно не смеялся всласть.
Выводной орал:
– Имя-отчество? Статью хоть скажи… такой!
А зэк все хохотал. Ваня стоял рядом и улыбался натужно, не понимая, уловка это или всерьез.
– Мож, папашка общий. Как по очеству?.. Нет. У меня Лексей. Чего орешь? – гаркнул зэк на сержанта. – Не видишь, двое нас, Малявиных. Какого тебе, выбирай! – И снова засмеялся, раскачиваясь из стороны в сторону.
