– Эй, Семеныч, выпиши парню приходный ордер на двадцать рублей!
То ли взгляд, то ли кивок лобастого зэка, подходившего в отстойнике, его напугал так, что он запутался в штанине, задергался, стараясь не смотреть в его сторону, хотя знал, что теперь осужденных и подследственных разведут по разным камерам.
После обыска ему не вернули шариковую ручку, общую тетрадь, тюбик «Поморина», а главное – книги.
– Как же так? – пробовал отстоять он учебники, которые выручали в алданском изоляторе, и он надеялся вытребовать хотя бы самоучитель немецкого языка, который зачем-то был нужен ему, он не знал зачем, лишь где-то в подкорке пряталось воспоминание о бельгийском подданном Андре Малявте.
– Вы мне покажите инструкцию, где запрещены учебники? Покажите! – напирал Малявин голосом, а надзиратель подталкивал в спину. – Настаиваю! Пригласите начальника!.. – закричал он, готовый впасть в истерику.
И настоял бы, если бы не смотрел с лютым презрением крутолобый зэк.
Когда вывели в сумрачным переход, зэк что-то сказал надзирателю, а тот отрицательно покачал головой. Зэк продолжал что-то тихонько буровить ему в спину, и, уже подведя к камере, надзиратель кивнул утвердительно, оглядел всех четверых, вылавливая взглядом Малявина, самого последнего. Распахнул дверь, и сразу погасла громкая разноголосица. В дверном проеме забелели лица, висевшие в воздухе. Все остальное, задрапированное серо-черным, на фоне серой стены в сером полумраке не просматривалось, а только лица с застывшим на миг испугом, обидой в глазах. Вошел последним, на ватных ногах, ожидая вопросов, угроз… Но лобастый зэк ударил молча, расчетливо и так хлестко, что отлетел к противоположной стене…
Теперь Малявин стоял у двери один, трогал разбухшую половину лица и ненавидел лобастого зэка. Труcливой заячьей ненавистью ненавидел, потому что не понимал выверенных за многолетие законов тюрьмы. Да и свитер было жалко. Подступала зима одного из тех многих годов, которые гигантской помпой выкачивали кровь из России. А он, плоть от плоти ее, маялся в вагонзаке. Уговаривал прыщеватого русачка-солдата выбросить на станции через окошко письмо в надежде, что попадется душа сострадательная, прочтет под обратным адресом «Благовещенская тюрьма» и опустит конверт в почтовый ящик, и поедет оно к милой матушке, которая знать не знает, ведать не ведает, что сынок ее катит по Транссибу в тюремном вагоне. Что ему страшно и голодно, что его ждет очередная пересылка… А сколько их там впереди, если кто и знал, сказать об этом не хотел.
«Меня везут на расправу, на судилище! Не дайте погибнуть в адовище этом!» – хотелось ему завопить… Но некому было услышать, как не слышал он сам крик безвинно осужденных, избитых, замученных. Как не слышали все остальные. Потому что строили гигантскую помпу, чтобы качать и качать кровь из тела России. А она, бедная, вопить не могла, лишь смотрела мутно-голубыми глазами озер, страдала от закупорки вен, лысела, паршивела, одышливо кашляла продымленными легкими тысяч заводов и фабрик, взбухала гнойниками ядерных полигонов и рожала все больше и больше ублюдков. Именно здесь, в вагонзаке, под перестук колес, в мерклом свете, табачном дыму, ругани и дележе-правеже Малявин ощутил себя слабым и маленьким, которому ну ничегошеньки не изменить. А ждать помощи от Бога нехристь не может.
Рядом, в узком проходе меж полок, колготился молоденький парнишка. Толстогубый, лопоухий и несуразный, он приплясывал, приседал, вжимался в перегородку крупным полноватым телом.
– Да что ты там пляшешь? – спросил Малявин, свесившись с полки, хотя каждое слово давалось с трудом.
– Умираю, ссать хочу.
– Так просись…
– Просился. Не пускают. А у меня почки…
– Эй, солдат! Своди парня на толкан.
Солдат не остановился, продолжая вышагивать по проходу, лишь буркнул: «Не положено».
– Ты че, сдурел? Зови начкара!
Солдат встал у решетки, негромко спросил:
– Ты служил? А че шумишь? Сержант не велел будить. Сменщик – старик, я молодой. Нарушу – сам знаешь.
– Так без них, по-тихому.
– Да ты что! Узнают – губа. И ключ нужен.
И он снова пошел по проходу, сонно щуря глаза, а Малявин, обескураженный, отмолчался, а потом сказал со злостью: «Иди в угол!»
– Я ему схожу! – вскинулся на нижней полке мужик лет сорока. – Мы тут за трое суток задохнемся. Не надо было кильку жрать, а потом воду хлебать…
Белесый скорчился внизу у решетки, поскуливая: «Ой, ой, не могу…» Обмочиться в штаны еще хуже, это он уже знал – зачухонят.
Малявин вытряхнул из пакета щетку, мыло, протянул парню, пояснил:
– Найди еще пакет. Один в один вставишь… Потом завяжешь, а утром выбросишь.
Утром Малявин узнал, что зовут белесого Юркой, что ему в августе исполнилось восемнадцать лет и везут его в Липецк из города Свободного, а статья у него сто вторая – умышленное убийство. Статья расстрельная…
