«Если бы не отчим!..» – думал он часто с обидой, недоумением, злостью, но не с покаянием, нет.
– В августе собрала мне бабушка денег, значит, на билет до Липецка в плацкартном вагоне. Да своих полсотни, я их в столовой заработал, стенды оформлял. Хорошо было ехать – сам себе хозяин.
Последние годы мы жили у отчима в частном доме под Липецком. И вот я приехал, а дом на замке. Пошел к соседям, значит, они-то и рассказали, что мамка лежит в больнице. И вот, значит, поехал я в больницу. Разыскал ее в травматологии. Страшно смотреть: лицо в синяках, значит, рука в гипсе. Стал уговаривать подать на отчима в суд, ведь не первый раз уже.
– Оклемаюсь, видно будет, – отвечает она. – Но жить с ним больше не буду. А ты съезди к нему, забери документы мои, пальто осеннее и туфли черные… – Это она мне, значит, говорит.
Раз приехал – заперто, нет отчима. Второй раз прождал полдня. Вот и решил залезть через форточку. Раньше-то по нужде я не раз лазил. Собрал необходимое, хотел обратно вылезть, а тут, значит, отчим! Крепко поддатый пришел, и при нем полбутылки вина.
– Показывай, – говорит, – что украсть хотел.
Вина в кружку налил, мне протягивает: хлебни, мол, перед разборкой. Я это, значит, пару глотков сделал, чтоб время оттянуть, а сам думаю: ведь изобьет до полусмерти.
– Да ты бы в морду ему вином – ха! – встрял Сашок.
– Нет, я не сообразил. Когда он кружку взял у меня и сам стал глыкать, тут уж я метнулся к двери. А отчим меня, значит, за куртку успел ухватить. У двери дрын стоял. Я до него дотянулся и с разворота огрел отчима по голове. Он даже не упал, а только присел и руки в стороны развел. Тут я его саданул второй раз!
– И что?..
– Да схватил материны вещи и убежал. Я думал, он оклемается.
Юрка рассказывал без подробностей, торопливо, но слушали его внимательно и как бы с недоумением: ведь телок телком, а отчима порешил.
– Статья-то у тебя сто вторая, а не сто третья. Ты хоть разницу понимаешь? – насел на Юрку Назар.
– Нет, – ответил Юрка и виновато потупился.
– Сто вторая – это умышленное убийство. И шьют тебе его потому, что ты отчима второй раз огрел. А ему, может, одного раза хватило. Эксперты такое определяют. Зачем ты второй раз-то саданул?
– Мать стало жалко… Я второй раз – за нее.
– А в третий раз бил? – дотошничал Назар.
– Нет, дрын обломился.
– Ой, засудят! Тебя одно может спасти: если адвокат толковый будет и добьется, елы-палы, чтоб на сто пятую статью – превышение самообороны.
Он прямо-таки настоящим законником оказался, этот невзрачный мужичок Назар. Толково обьяснял, как и что нужно сделать, что говорить, что не говорить следователю…
– Так я уже рассказал там, в Свободном.
– Ах да, они же с тебя взяли предварительные показания и к делу пришили… Откажись, Юрка. Бить будут – откажись. Тут, парень, многими годами пахнет. Дави на самооборону. Говори, что после первого удара он кинулся на тебя.
Фагим с Сашком тоже пытались поучать, но куда им до Назара! Сразу видно – тертый калач.
– А что ж ты молчал, когда мы с «конем» мучались? – спросили его в лоб.
– На вас, дураков, решил посмотреть. – И тут же, углядев сердитую насупленность: – Представь, глянул бы корпусной в глазок, а я «коня» вылавливаю. Так за это в карцер могут опустить. Или к делу красную полосу налепят за нарушение тюремного режима. Ты вот и не знаешь, что это такое.
Да, Малявин много чего тогда не знал, не понимал. А он, плешивый, с мягкой светлой бородкой, круглыми щечками, подбородком, похожий на обкатанный речной голыш, походил на крестьянского дедушку с лубочной рождественской картинки. Однажды поздно вечером Назар под большим секретом поведал о побеге из лагеря в шестьдесят третьем году. Как прорыл километровый тоннель с напарником. Как скрывался пятнадцать лет под чужими фамилиями, а взяли на мелочи. Красиво рассказывал, сочно. Советы давал.
В иркутском изоляторе кормили сносно по тюремным меркам, иногда каши наваливали столько, что не съесть разом. И все бы оно ничего, кабы не железные полосы шконок. Только «прописанным» выдают матрас, подушку и одеяло, вафельное полотенце и наволочку. А этапник чужой – лишняя обуза, скорей бы спихнуть, выдав перед этапом буханку хлеба и десять граммов сахара на сутки. Ему даже газету, обязательную для всех, и то не дают, из-за чего ему, бедолаге, порой махорочную закрутку не из чего сделать.
Первым отправилили по этапу Сашку-баклана, затем Фагима. А на запад все не было этапа, все держали. В камеру постепенно набили десятка три человек, спали на нижних шконках по двое. После завтрака дым повисал от махорки такой, что слезы из глаз. Поговаривали, что в осеннее время возвращаются военные с уборки, гонят зерно, не до прицепных тюремных вагонов.
