Еськову в том послевоенном году было семнадцать, наголодался до дистрофии, поэтому пытался работу найти, как сам повторял униженно: «Хоть кем, хоть золотарем…»
Однако кадровики, глянув вкось на маленького худосочного подростка, у которого никакой специальности, тут же начинали мекать, чесать репу: куда же тебя такого? На Цукана он наскочил случайно, по ошибке, и выложил простодушно все, как есть: что не берут никуда, и даже про мамку, которая третий месяц как перебралась из-под Курска, с лежанки не поднимается.
– Так ведь у меня не богадельня, – ответил в запарке Цукан. Потом все же за плечо придержал, спросил: – Образование какое?
– Девять классов закончил.
– Ну-у! Я сам-то лишь семь одолел.
Цукана отговаривали свои же, а взял парня учетчиком, во что тот долгое время поверить не мог и готов был по двенадцать часов работать на базе. Первая зарплата в пятьсот двадцать рублей показалась ему большой суммой. Решил дождаться у конторы Аркадия Федоровича, чтоб поблагодарить, а если получится, то и пивком угостить. Но когда Цукан вышел вечером к проходной, так и не решился предложить. Лишь бормотнул, густо наливаясь краской:
– Мамка велела вас очень благодарить…
Аркадий глянул удивленно. И все же сообразил, пожал руку.
– Не тушуйся, парень, все будет абгемахт.
В начале августа завершили они вчистую подряд.
Иван битый кирпич складывал в кучу и тяготился этой, как ему казалось, ненужной уборкой. Но возразить отцу не посмел и, лишь скидав все половинки, уселся перекуривать. Когда отец окликнул, вскинулся, уцепил было совковую лопату, но Аркадий остановил, сказал:
– Все! Пошабашили… Теперь на прием к начальству.
Еськов ждал. Директор работу, сделанную Цуканом, заметил и похвалил. Поэтому и позвал Аркадия Цукана, намереваясь поднести стакан-другой, поблагодарить от имени и по поручению и попрощаться. Но Аркадий такого тона не принял. Сказал:
– Ты что же, Петрович, совсем обузился? Почетную грамоту, поди, заготовил?
Еськов сразу и не нашелся с ответом, лишь хохотнул, а про себя подумал: вот же зараза, как въелась. Заторопился наливать коньяк в бокалы, благо его на фабрике в достатке. После первой, как это обычно бывает, зависла пауза, и Цукан, чтоб ее смять, вспомнил, что первый раз попробовал коньяк в Германии в апреле сорок пятого, а его порученец, простоватый вологжанин, хватанув из кружки, закричал: «Водка отравная!»
Посмеялись, стали вспоминать те давние цены, порядки жесткие, как за час опоздания под суд отправляли. Иван сидел рядом и наворачивал сыр, колбасу с хлебом и без хлеба, особо в разговоры не вникал, но про лесоторговую базу запомнил. И как выговаривал Еськов отцу:
– Сам ты, Аркадий, виноват с той недостачей. Торговля – дело тонкое, а ты полез напролом. Вот и подставили тебя с пиломатериалами. Мне не поверил, что документы поддельные хотят всучить, поверил на слово Деменкову – этой крысе аппаратной. А я своими ушами слыхал!..
– Да знаю… – недовольно буркнул Цукан, потому что стыдился вспоминать, как обвели вокруг пальца дружки. – Деменков свидетелем проходил на суде и вместе с Рульманом, которого я от тюряги спас, грязью меня поливали. Но я все же вывернулся… Точнее, боевые заслуги помогли.
– Так ты ж говорил, что сидел?
– Да это за другое. Это в пятидесятом…
Аркадий Цукан приподнял фужер, показывая, что неплохо бы повторить, и с привычным «будь здоров!» выпил, как привык выпивать, без остатку. Помолчал, глядя вбок мимо Еськова, как бы прикидывая, стоит ли ворошить давнее.
– Затосковал я после суда, обрыдло все разом, да и надежду потерял разыскать дочь, на все запросы ответ: не значится или сведений не имеем. Поэтому, как рассчитался за недостачу, подхватился и махнул из Уфы на родину. Приехал в родную станицу, а там нищета, не приведи господь! Куда что делось? Ведь землица, что смалец… Устроился слесарем в совхозе, родственники дальние (ближних-то всех поизвели) с обжитьем помогли. Весной место приглядел, где лучше дом новый поставить. О лесе, кирпиче стал хлопотать… И вот как-то прибегает мальчишка посыльный: срочно к директору!
По грязи отшлепал я добрую версту, аж задохнулся, думал, на ферме что стряслось. Дудки! Оказывается, у директора дома водопровод потек. Перекрыл я вентиль, а он не держит, давление-то большое, водопровод только на ферме и у совхозного начальства.
– Надо, – говорю директору, – насосы отключить и запорный вентиль заменить.
Он попер на меня в мать-перемать: мозги мне пудришь, мол, курва городская! Час сроку тебе! И в спину подталкивает.
– Сам тогда делай, – отвечаю ему в сердцах.
Директора аж перекосило, привыкли они с предриком измываться хуже какой-нибудь Салтычихи.
– Стоять, такой-сякой! – орет директор. – Еще шаг, и бока обломаю.
Обернулся, а он с дрыном стоит – растопырился.
Тут мне застило. Вспомнил я бабушку, отца, брата и тридцатый год. Пошел буром на него. Директор не ожидал, вскользь только зацепил меня и за сарай метнулся. Прыткий оказался. Всего пару раз достал его этим же дрыном вдоль спины.
– И неужели обошлось?
