«Убивцы» – иначе и не назвать тех двоих – долго ходили по этажу, светили спичками, ругались, мешая русские и армянские слова. Кто-то из них запнулся о доски и присел совсем близко, принялся переобуваться, вытряхивать песок из туфли. Пока он возился, покряхтывая и бормоча что-то, Малявин лежал на бетоне, совсем не дыша.
В гостиничном номере, под одеялом, замерз от вновь пережитого страха и долго лежал на кровати, подтянув колени к груди в бездумном оцепенении, так и не приняв реальность. Ближе к обеду поднялся, перевязал носовым платком ссадину на кисти, перетряс вещи в портфеле. Прикинул, наново оглядывая заношенный спортивный костюм, запасную рубашку, плащ, что здесь, в Ереване, их не продать. А надо всего-ничего – отправить пару телеграмм с коротким, как SOS: «Срочно вышлите денег».
В огромном гулком зале почтамта с алебастровой лепниной и плакатами в духе пряничного реализма он решительно уселся за низенький стол-многогранник. Однако перьевая ручка зависла над бланком и висела до тех пор, пока грязно-фиолетовая капля не сползла на бумагу.
Деньги! Деньги с малолетства были связаны с унижением.
«Может, куртку там купишь, Ваня, хорошую… Я оставила себе двенадцать рублей на хлеб-молоко». Это он знал, но забыл умышленно, как любой двадцатилетний эгоист.
Подумал про бабу Дашу. Она умудрялась на трех сотках земли выращивать ранние овощи, чтоб себе и на продажу, выкармливала поросенка и козу и ни у кого ничего не просила – наоборот, наделяла в меру сил непутевых внуков, правнуков. И если бы помнил номер дома с высоким крыльцом за зеленым забором, то непременно перепугал бы телеграммой и погнал на дальний конец станции Дема посылать денежный перевод.
Можно бы тете Поле. Она в последние годы все чаще и чаще наведывалась к матери в Холопово. Их, похоже, роднило вдовство баб-неудачниц, когда лучше – хуже измеряется рублевой разницей в зарплате и степенью потертости зимнего пальто. Она бы послала, слов нет, но откуда у нее под рукой столько денег?
Рядом широколицый крупный мужчина, сдвинув на затылок шляпу, отсчитывал сиреневые бумажки, проговаривая тихонько: «Сорок один, сорок два…» – и, лишь отсчитав сто штук, вскинул голову, глянул в упор.
Секунда, короткий миг, когда можно встать из-за стола и, не отводя взгляда, попросить: «Выручи, дорогой! Паспорт оставлю в залог». Не отказал бы – это он угадал интуитивно, однако промедлил, спазмой горло перехватило. Мужчина сунул в боковой карман пачку денег не таясь, будто носовой платок, и пошел к выходу.
Деньги имелись у маминого сводного брата Вениамина Тимофеевича, это он помнил с первой минуты. Но дядя Веня, улыбчивый гармонист, выпивоха, заядлый рыбак, шофер с тридцатилетним стажем, возивший некогда командующего армией по Берлину, недавно на суде по разделу наследства назвал его выблядком.
Позже, когда Малявин начинал рассказывать, как клянчил деньги за рубашку, навязывая ее горничной, его непременно перебивали: «И что тут такого? С каждым случается…»
– Мне на билет требовалось пятьдесят рублей, да за гостиницу, обеды… А переводов из Уфы все нет и нет. Все совпало так мерзко! – пытался объяснить он, тараща глаза и нажимая голосом от обиды. Но его не понимали и не верили, как и он сам, что убить могут так зряшно, так просто.
Кроме того, Малявин чувствовал себя предателем.
Малявин не знал о необычной атмосфере южных городов, где значимее не перепад климатических зон, а отношение к деньгам, инородцам и самой жизни, где нет места идеализму, распахнутости северян, чем они любят похваляться. И к Богу здесь тоже отношение иное…
Ограбление стало умалением собственного «я», которое он старательно взращивал, разочарованием, когда невозможно додуматься до простого – зачем? «Зачем нужно было убивать там, у недостроенного дома, если деньги выгребли в машине?»
Он снова улегся на кровать, снова принялся перебирать, подробности минувшего дня. Вдруг вспомнил, что называл Алику гостиницу, где поселился, и как ерничал над казенной убогостью шестиместного номера…
Из гулкого коридора доносились размеренные жесткие шаги. Все явственней, громче и ближе. Вот грохот подошв уже рядом, вот он оборвался на миг. И дверь, словно ойкнув, подалась внутрь. Малявин увидел Алика-Блондина, увидел направленный в грудь автомат. Вколоченный пулями в стену, он оглох от треска автоматной очереди и стал умирать.
– Ты че?.. Что с тобой, парень? – спрашивал пожилой прапорщик, а подойти не решался, смотрел изумленно, как корчится на кровати человек.
Малявин молча жевал губы, силясь что-то сказать. Затем провел рукой по груди, окончательно убеждаясь, что придремал и возникла галлюцинация, страшная, но всего лишь галлюцинация, и наконец вышепнул:
– Чертовщина привиделась…
