После первых же шагов, сделанных из грязной подворотни на шумную улицу, тщательно политую и прометенную ранним утром, с блескучей молодой листвой, яркими нарядами женщин, отчего она казалась праздничной, ему стало не по себе. Пять-шесть шагов в середину тротуара он сделал почти машинально. Бравада и тщательно растравляемая злость на город, где ограбили и пытались убить, испарилась, исчезла. Малявин ощутил нелепость ситуации, в которую вогнал себя сам, не подозревая, как непреодолимо тяжко стоять с протянутой рукой… А здоровому совестливому человеку почти невозможно.
Необычайно обострились зрение и слух, он помнил мельчайшие оттенки, подробности: как загустел людской поток, образуя пустоту, и как сутулый крепыш небрежно швырнул мелочь и один гривенник со звоном упал на асфальт. Он видел отчетливо, как монетка, посверкивая, покатилась по асфальту на проезжую часть, а девочка в синем платьишке с кружевной отделкой кинулась за ней. А потом подала с радостным возгласом…
Чуть позже набежали подростки. Они что-то выкрикивали по-армянски, словно стая галчат, дергали его за пиджак, старались раздразнить, а Иван упрямо отмалчивался, не сдвигаясь ни на шаг и глядя поверх голов.
А потом подошли двое – одетые старательно в самое престижное, модное. Девушка с большими черными глазами хотела что-то спросить и в уме уже переложила фразу с армянского на русский… Но не решилась, лишь внимательно посмотрела и достала из сумочки рубль. Иван запомнил, что сумочка была бежевой, полукруглой, с размашистой надписью «Мисс Диор». Хотя, казалось бы, зачем ему помнить сумочку и саму девушку, и как она положила в шляпу новенький рубль, после чего – взмах ресниц и коротенький лучик-взгляд.
Потом они приостановились в нескольких шагах, стали спорить. Девушка, похоже, хотела вернуться, спросить: сколько ему надо на билет?.. И отдать под честное слово. Но молодой муж или близкий родственник держал ее за локоть и, видимо, убеждал, что это обыкновенный мошенник, который собирает на водку, таких нужно топить в унитазе.
Иван ждал презрения, ждал ругани, насмешек, особенно от подростков, потому что сам оставался флюгером, способным смеяться над родным отцом. И все обошлось бы, не подойди та женщина, рано огрузневшая, с уставшими руками и спиной, грубовато-полновесным лицом (такие лица любят рисовать художники, пытаясь передать национальный характер). Седина в черных густых волосах придавала женщине трагичную красоту. Она сунула ему в нагрудный карман три рубля, постояла, оглядывая, затем произнесла что-то по-армянски с протяжным горестным вздохом. Тут-то его словно схватили за яблочко, и захотелось громко крикнуть: «Милостивцы вы мои!..»
Сочувствия, грубоватого и порой неосознанного, но все же сочувствия, разноликого, как и люди, проходившие мимо него, он не ожидал. Простоял около получаса, а в шляпе топорщились рубли, густо пересыпанные мелочью, и сама шляпа весомо отяжелела, а люди все бросали и бросали и могли бы за день набросать целый холм денег. А он стоял и плакал под этот металлический перезвон монет.
Возглас «милиция!» раздался рядом, его повторили сразу несколько человек, но Малявин не пытался убежать. Тело одеревенело, он ощущал себя немощным. Рядом позвали: «Эй ты, парень!» Малявин повернулся. Фотограф, привычно изогнувшись, расстреливал его в упор, быстро взводил затвор и щелкал, щелкал в азартном упоении, мгновенно оценив кадр, который купит любой иллюстрированный журнал. Малявин же смотрел молча, бесстрастно на милиционеров, точнее на их фуражки, плывшие поверх людских голов.
Один из милиционеров, отчаянно-рыжий, с лицом разудалым из-за множества конопушек, выдернул из рук шляпу, сказал: «Снимай вывеску!» И оба сержанта рассмеялись, словно над придурком, который уселся справить нужду на центральной площади перед постаментом любимого вождя. Второй низкорослый, чернявый, явно заигрывая с прохожими, спросил громко:
– Ну, на что вымогаешь?.. На вино или водяру?
Из толпы стали кричать, чтоб сержанты оставили парня в покое. На что чернявый милиционер ответил привычно, как говорят они по всей стране: не суйтесь, мол, не в свое дело. А то!.. Ответил по-русски и тут же стал доказывать по-армянски, что они приехали по вызову: кто-то позвонил из телефона-автомата в дежурную часть. Они кричали так громко и размахивали руками так отчаянно, что Малявину, языка не разумевшему, казалось, что они вот-вот раздерутся до крови. Но нет, двое мужчин и женщина отошли в сторону как ни в чем не бывало.
Рыжий сержант хапнул Малявина за плечо.
– Пошли к машине. Ты че, оглох?! Да сними ты этот дурацкий плакат! – закричал он, озлобясь нарочито, как настоящий южанин. Тут же рванул на себя картонку. Рванул нерасчетливо – слишком сильно и повалился вбок, взмахнув руками.
