Иван попросил закурить, и старик вежливо, словно боялся обидеть, подал пачку сигарет с коронованным львом и бастионами крепости, затем поднес зажженную спичку и глянул радостно, по-доброму, как будто знал много лет. От сигареты на голодный желудок парень стал оплывать, как свечка. Едва дурнота отхлынула, он пристально всмотрелся в старика, подметив некую странность: от ботинок до гладкой веснушчатой лысины, обрамленной завитками седых волос, все в нем было приятно, и молчал он с устоявшимся спокойствием, ненавязчиво. В просверке глаз, затаенной приглядке и самом выражении лица угадывался быстрый ум и желание поговорить с незнакомым человеком, что так естественно… И все же странность ощущалась. Присмотревшись, Иван вдруг решил, что перед ним подпольный миллионер, отошедший от темных дел. Мозг заработал с обостренной четкостью: применить шантаж, угрозы или просто-напросто удариться в плач? А вдруг за углом охранники? Требовался неожиданный ход… Почти неосознанно спросил, потыкивая пальцем в пачку сигарет:
– Странный у армян шрифт…
– О да! Непростой, – охотно откликнулся старик. – Создан гениальным Месропом Маштоцем полтора тысячелетия назад. А странности в нем не больше, чем в слявянской вязи. Кроме того, некоторые принципы заимствованы из греческого письма.
– А вы не могли бы написать пару фраз на армянском?
– С удовольствием, если…
Малявин достал гостиничную квитанцию и ручку.
– Вот тут, на обратной стороне… – попросил он. – Ну, хотя бы так: «Я приехал в Ереван в командировку, а меня ограбили. Помогите собрать на билет до Уфы».
Старик написал и глянул пытливо.
– Вы серьезно? Тогда вот возьмите… Больше у меня нет сегодня. – Он как бы извинялся, подавая бумажный рубль и пачку сигарет. – Но если вы придете завтра, я смогу принести больше…
– Жаль! Я вас принял за подпольного миллионера.
– Миллионер не дал бы и рубля. Тем более подпольный. А я много лет работаю со старыми рукописями. Меня деньги не вдохновляют…
– Видимо, вы один такой на весь этот город, – дерзко пошутил Иван.
– Вы молоды, да и человек приезжий, и не можете знать Ереван, Армению… Да, сегодня наш древний город похож на гнилую дыню… Но в этой дыне еще сохранились целые, годные семена. Они, я верю, вознесут вновь древние традиции и культуру армянского народа. Возвеличат, но не на крови и жадности, а на основе социальной справедливости, разумных дел. До встречи, молодой человек.
Малявин с неприязнью смотрел на залоснившиеся рукава, стоптанные ботинки. Сбоку, у арочного основания подворотни, куда вышел этот странный старик, заметил коробку из-под обуви. Долго не мог отвести взгляд от кипенно-белого пятна, необычайно броского на фоне замусоренной серой земли. Обыкновенная коробка… картонная, очень белая, наверное, импортная… И вдруг все четко определилось, нарисовалось. Такое Иван часто видел по телевизору, в обзоре международных новостей, где главной новостью всегда считалась безработица и бастующие на улицах Вашингтона, Лондона, Парижа. Где капиталистический прагматизм проглядывал у страждущих работы и пропитания, когда они вешали на себя спаренные плакаты.
Пока Иван старательно перерисовывал надпись на армянском языке, связывал шнурками картонки – ни страха, ни угрызений совести он не испытывал. Наоборот, распаляя злость, похохатывал сипло и твердил: «Ничего, они оставили меня без денег. Чертов город!» И совсем искренне, без прежней натуги, рассмеялся, вспомнив Кису Воробьянинова и приговариваемое им: «Месье, же не манж па сис жур», – с нажимом на «манж». Это добавило смелости, пригасило дрожь, и он, как в петлю, сунул голову меж картонок, поправил их, с отчаянной напористостью пересек двор.
«Это произошло около полудня. В тот понедельник…» Хотя понедельник ничем не выделялся в многотысячной череде дней, отпущенных для человеческого существования. Но для Малявина словно пропасть…
День этот, яркий до рези в глазах, с тягучим, размягченным от весеннего припека людским потоком на улице Спараяна, мог запомнить и кто-то из ереванцев, потому что такое случается редко. Поперек движения стоял светлый розовощекий парень в синем приличном костюме, с кусками картона на груди и спине, где было старательно выведено: «Я приехал в Ереван в командировку, а меня ограбили. Помогите собрать на билет до Уфы». В обращении проглядывался вызов, пусть не прямой, но все же вызов. Люди, сбиваясь с ритма, приостанавливались, читали, удивлялись, смеялись, жалели его, простофилю, некоторые бросали в потрепанную шляпу – ее Малявин подобрал на мусорной куче – кто мелочь, кто рубль бумажный.
