Долго сидел, подперев голову руками, смотрел в багрово-темный щелястый пол, вслушиваясь в разговоры постояльцев гостиничного номера. Малявин каялся, ругал себя и тупо, как дятел, бил по одному месту: что делать-то? Что? Оглядел раз и другой жильцов, словно они могли подсказать. Долго не мог решиться, и первое «граждане!» вышло хрипатым, неразборчивым.
– Граждане, я остался без денег! Может, кто-то одолжит червонец?..
Первым откликнулся лейтенант, пытавшийся, как и Малявин, казаться старше своих двадцати двух лет:
– Я вот понакупил барахла… Едва на обратную дорогу хватит.
И покраснел, потому что соврал торопливо, нерасчетливо. Пожилой усатый прапорщик, сидевший напротив своего зеленого командира, хмыкнул, кривя губы. Он заранее знал, как и что ответит, если пацан начнет приставать. Угрюмый, заросший черной щетиной до самых глаз из-за сорокадневного траура армянин из Кировакана привстал, оглядел мужчин, соображая: шутка это такая или всерьез?.. Инженер из Киева, привычный к бедовости командировок, поначалу притих. Как любой инженер, он имел несносимое пальто и пару таких же потертых костюмов, а если удавалось что-то купить жене или детям, то возвращался домой с рублевкой в кармане, экономя на собственном желудке.
– Держи… Коли так вышло, – выдохнул киевлянин, даже не стараясь скрыть, как ему не хочется отдавать две пятирублевки.
В четверг утром Иван Малявин отправил с главпочтамта срочную телеграмму матери и на завод – Ситникову.
Но денежных переводов не было ни в пятницу, ни в субботу.
Он пытался продать плащ, а его не понимали, смотрели удивленно. Администратор оттолкнул в сторону, закричал: «Тэбэ что тут, барахолка?!» Правда, и сам плащ, испачканный в битуме, смотрелся срамно, Малявин это понимал.
Валяться в опустевшем номере Малявин больше не мог, а бродить бесцельно по городу, где теперь углядел неимоверное множество кафешек, столовых, продуктовых ларьков невмоготу. Всюду витали запахи, люди жевали, пили, а не то, развалясь на скамейках, в сытной истоме смачно курили пахучие сигареты, отчего они стали ему ненавистны. Он спрятался в парке неподалеку от гостиницы, но и здесь возникали запахи шашлыков, хлеба, отчего рот наполнялся тягучей слюной. Возле одной из скамеек Иван заметил недоеденный пирожок, глаза липли, тянулись к этому объедку, и схватил бы, но жирная зеленая муха забегала по нему, словно примериваясь, откуда начать…
В понедельник рано утром строгая и дородная, как большинство пожилых армянок, женщина в отделе «до востребования» ответила дважды: «Вам нет ничего…» Иван не поверил, даже перепросил: «А может, не туда положили? «
Когда вышел на монументальное гранитное крыльцо главпочтамта, в ослепительную яркость весеннего утра, то сразу озлобился. «Трясина! Проклятый город!..» – шептал он, шагая через площадь. Он ругал дома, людей, живущих в них, саму командировку и тех, кто направил сюда. Только бы денег на обратную дорогу. И никогда больше не приезжать сюда! Чтобы отвлечься, сбить наплыв жалости, Малявин рванул широко, почти побежал. Возле хлебного магазина приостановился, сглатывая слюну и по-собачьи раздувая ноздри.
Он вошел в булочную, такую маленькую, что три человека занимали все пространство перед полками. Его подмывало схватить с полки что подвернется и броситься наутек. Но показалось, будто покупатели и продавщица примолкли, угадав его желание. Самое простое – вежливо попросить буханку хлеба, пусть черствого, лишь бы настоящего хлеба. Не отказали бы, скорее всего, дали в придачу сыра, зелени… Но для такой простоты нужно прожить еще много лет.
Хлебный дух тек вдогонку по улице, которая тянулась от центральной площади мимо «Детского мира» едва приметно под уклон, затем горбатилась и от перекрестка круто забирала вверх, в гору, как многие улочки в этом необычном южном городе. Спасаясь от запахов, многолюдья и собственной остервенелости, Малявин свернул в подворотню.
Тихий дворик перегораживал дощатый забор, в глубине стоял двухэтажный особняк, некогда красавец, а ныне общественное жилище, доведенное до непотребного состояния. На солнечной стороне в тени тополя на дощатой самодельной скамейке сидел мужчина – пожилой, сухонький, в том возрасте, когда старость переходит в устойчивое состояние и не важно, семьдесят лет или за восемьдесят.
