Монеты с веселым перезвоном запрыгали по тротуару, по улице… А рубли, подхваченные ветерком, разлетелись, закружились в воздухе под радостный галдеж пацанов. Этот звон вывел Малявина из оцепенения. Он резко присел, уходя из-под клешни чернявого сержанта, и прыжками скакнул вбок, вонзился в толпу, оказавшуюся податливой, реденькой. Не было тычков в спину и подставленных ног, наоборот, ощущалось немое одобрение.
Бежал он споро, стремительно. Пронесся через захламленный двор, мимо покосившегося особняка, а дальше – по узкой щербатой улице. Затем полез по крутому откосу вверх… хотя за ним не гнались.
На пологом склоне, уходящем далеко вверх, Малявин уперся в чащобник, какой можно обнаружить лишь близ Еревана, обуженного горными кряжами. Выбравшись на проплешину, огляделся. Справа высился огромный кукурузный початок молодежного центра, а рядом, огибая скалу длинной петлей, ползла дорога. Едва приметно виднелось знаменитое хранилище древних рукописей – Матенадаран, простиралась лепнина частных домов. А впереди растекался центр города с фонтанами, бульварами и той нарочито броской розоватой красивостью, на которую ему сейчас было наплевать. Он упал на сырую землю, ткнулся лицом в пожухлую траву, подбитую молоденькой колючей травкой. Лежал, пытаясь отдышаться после бега, и заново переживал жуткий позор, который, как казалось, не изжить никогда, и не знал, что на главпочтамте к обеду рассортировали почту, пришедшую за выходной, сунули в ячейку с буквой «М» два денежных перевода на его имя.
В двадцать два года Малявин оставался во многом наивен и прост, как бывают наивны дети, выросшие в слезливой, нервной атмосфере, которую вольно или невольно создают матери-одиночки. Следователь Вартанян, усадивший его за длинный полированный стол, оказался умен, прозорлив и циничен, как бывают циничны многие милиционеры и врачи, что не мешало Вартаняну с некоторой иронией, усмешкой относиться к «сыщикам» и разным легендам, создаваемым вокруг них.
Задача представлялась предельно простой: добиться признания вины в письменной форме и сделать это быстро. Радовала незамысловатость нового дела, которое пойдет в зачет отделения транспортной милиции, улучшая и без того стабильные показатели с растущим числом раскрытых преступлений. Там, в аэропорту, когда сдали с рук на руки свидетельские показания, ящик с цветами, задержанного, соблюдая необходимые формальности, огораживающие плотным частоколом любое расследование, Вартанян слегка пожалел этого парня, почти мальчишку, но лишь на короткий миг, и теперь, словно охотник, который, подсвистывая и улюлюкая, ведет гон азартно, безжалостно, хотя ему совсем не нужны два килограмма костлявой зайчатины, – он работал вдумчиво, выстраивая допрос так, чтобы давление на психику задержанного имело спады и подъемы, но шло по восходящей. «Гнуть, но не ломать», – любил он повторять стажерам из следственной школы.
Малявин, конечно же, себя ни глупым, ни наивным не считал. Наоборот, ему казалось, что техникум, служба в армии, завод, командировки – это большой опыт, да еще жизнь на городской окраине с ее шишкарями, корешами, махаловками, где про ментов рассказывали с надрывом, с рисовкой… «В натуре, они меня, падлюки, расколоть хотели! Да не на того упали». Где часто наставляли, как можно дурить легавых, чтоб не вложить подельников, корешей. Поэтому Иван упрямо тянул свое, что цветы вез себе и только себе.
– Я, может, их все невесте хотел подарить! Что, нельзя, да?..
– Все триста штук? – вроде бы удивился следователь, принимая эту игру в простака.
– А что тут такого?
– Тогда скажи адрес невесты. Ага, замялся. Выходит, соврал про невесту?
– Да нет же, есть у меня, – слегка покраснев, ответил Иван, потому что возникал оттенок ущербности. Поторопился назвать произвольно придуманный адрес. Он не подозревал, что следователь позже снова спросит про невесту, но повторить точно адрес у него не получится. А Вартанян будет ловить на малейших ошибках, будет укорять, сетовать, заставит писать одну за другой объяснительные, зная по опыту, что утомление – вернейшее средство воздействия. Возникает желание покончить с этой милицейской тягомотиной, отмахнуться, сделать крошечную уступку: ладно, мол, чего уж там, пишите…
– Давай честно, – заводил следователь, не уставая, много раз подряд. – Хорошо, пусть есть невеста, пусть ты ей вез два десятка тюльпанов. Пусть. Но куда остальные две с половиной сотни?..
– Ну, кому еще? – спросил следователь так, словно готов был расписать все тюльпаны на родственников. – Тетка у тебя есть?.. Хорошо, тогда на нее еще десять штук. А кому еще?..
– Кому, кому? Себе! Есть их буду с солью, – неожиданно дерзко ответил Иван, показав зубы.
Вартанян, словно ждал этой вспышки, ответил тут же:
– Отлично! Давай попробуем, соль у меня найдется. Только придется съесть все до последнего. Иначе я тебе не завидую, – сказал с угрозой, с нажимом. – Я с тобой по-хорошему, а ты – вон как!
И снова, в который раз, начал: «Давай, Иван, честно…» Он жал методично, вдалбливая свое: не бойся, не бойся, тебе ничего не будет.
