- Дело опасное, но разве нам есть что терять, Борис? Как говаривал Карл Маркс, нам с тобой нечего терять, кроме своих цепей.
- С каких пор ты цитируешь Маркса? - спросил Кузин. - Прочел старого дурака?
- Прочел, - сказал Струев, - концепция устаревшая, но любопытная.
Питер Клауке счел уместным вступить в беседу. Европейский воспитанный человек, он был обучен правилам застольного этикета, по которым полагалось в определенные моменты делать определенные вещи. Например, если в комнату входила дама, следовало встать со стула и шаркнуть ножкой, если подавали рыбу, надо было брать гнутый широкий нож в форме лопаточки, если рассказывали анекдот, полагалось негромко смеяться. Если звучало имя Карла Маркса, следовало изображать легкое недоумение: поднимать брови, широко раскрывать глаза, можно даже покашлять. Примерно так ведут себя, чтобы пресечь застольное хамство, - например, если кто-то из гостей выпьет лишнее и станет петь песни. Питер Клауке выполнил необходимый ритуал, положенный в данном случае: он несколько приподнял брови, округлил глаза, покашлял.
- Маркс? - переспросил он. Так полагается делать воспитанному человеку: переспросить, чтобы дать собеседнику возможность исправиться. В конце концов, не стоит лишать собеседника права на отступление.
Поскольку Струев промолчал, Клауке счел уместной еще одну реплику; в некотором смысле он отвечал за Маркса в этой комнате, будучи немцем. Именно его земля принесла миру теорию, погубившую миллионы.
- Мы, - сказал Клауке, кругля глаза, - полагаю, говорим об одном и том же персонаже? Экономист, написавший скучную книгу о товарном фетишизме?
Струев повернул к Питеру Клауке свое некрасивое лицо и посмотрел на немецкого профессора. Была у Струева такая манера смотреть, в высшей степени неприятная: он глядел на собеседника пристально и одновременно растягивал рот в усмешке, показывая кривые желтые зубы. Он смотрел на Клауке, скалился и не говорил ни слова - просто изучал немца. Насмотревшись, отвернулся, и Клауке стало обидно. Впрочем, успокоил он себя, так и должна проходить дискуссия о марксизме: упомянули, подняли брови, хмыкнули, помолчали.
- Понимаю, что ты хочешь сказать, - смягчил ситуацию Кузин, - теперь появилась тенденция: перечитать «Капитал». Капитализм восторжествовал, и снова будем критиковать рынок. Однако я тебя не поддержу в этом, Семен. Тот факт, что лично я не успешен на рынке, не заставит меня выступать против рынка как института прогресса. Обмен - это инструмент цивилизации, обмен - это гарантия свободы. Выбор был и остается прост: я приветствую рыночные законы, поскольку не одобряю закон лагеря. - И пред мысленным взором Кузина предстал образ тайги, и увидел он Михаила Дупеля, бредущего в лагерном бушлате по снегу. - Вопрос в ином: Россия не сумела наладить здоровый рынок - вот где проблема! Россия построила рынок на свой обычный нецивилизованный лад. Что было ждать от этой страны! - Кузин откусил от бутерброда и отогнал от себя таежные видения. - Нам дали вместо инструктора по идеологии - инструктора по рыночным отношениям, вот и все.
- Инструктор по идеологии был мелкий паршивец, - сказал Струев. - Сидел в пыльном кабинете, зарплата у него была паршивая, он ее с усердием отрабатывал. Теперь таких энтузиастов нет. Человек, пришедший на смену инструктору, - спекулянт, его убеждения стоят значительно дороже.
- Ошибаешься, - сказал Борис Кузин, - это тот же самый человек. Вчера сидел в том же кабинете, что и сегодня. Иван Михайлович Луговой - не паршивец. Луговой опередил тебя и меня, используя закон соревнования. Следует признать, - сказал объективный ученый Кузин, - что в исторической перспективе - это немало.
- Полагаешь, люди привыкнут выбирать из убеждений те, что комфортнее, и так, медленно, по рыночным законам, присматриваясь, нет ли где чего получше, мы будем двигаться вперед?
- Человеку свойственно желать лучшего, - сказал автор «Прорыва». - Пока воровской рынок торгует с Общим рынком, надежда есть.
- Удивительно, - сказал Струев, - почему мы все (ты же помнишь, правда?) так полюбили слово «рынок»? Как вспомню нашу молодость - у нас одно было на уме: подайте нам рынок! Так нам хотелось, чтобы все вокруг обратилось в рынок. Не понимаю, отчего мы сетуем сегодня, что нас обманули? Насколько я понимаю, рынок именно для того и придуман, чтобы людей обманывать. Рынок - это место, где все врут.
- Однако лучше места не существует, - сказал Кузин угрюмо. Была где-то ошибка в планировании, он знал. Но в целом шли правильно. Не повезло, вот и все.
- А вдруг есть что-то лучше, чем рынок? - спросил Струев. - Вдруг партийная демагогия лучше, чем обман на рынке?
- Не думаю, - сказал Кузин, - история доказала обратное.
- Демагог врет, но не отменяет наличия правды, а рынок - отменяет, потому что имеет дело не с правдой, а с выгодой.
- Довод яркий, - сказал Кузин, умиляясь теоретическим упражнениям Струева, - но исторически недостоверный. Рано или поздно, но всякий продавец приходит к тому, что выгоднее продавать хороший товар.
