- Русская литература, - сказал Кузин, - в принципе не умеет оправдать насилие. Даже такое - неосуществленное насилие - и то не находит оправдания. Как доходило у великих писателей до описания заговора - и все, остановка. Неважно, что планы благородные, но - заговор против порядка есть вещь недопустимая в гуманистической литературе. Кровь нельзя оправдать ничем. Не получалось про это писать. Надо было посмотреть издалека, изменить ракурс, ответить на вопросы: почему так получилось, что заговор возник, отчего такие характеры сложились. Надо описать, отчего герой в любви разочаровался, и про его друзей, и про его семью рассказать. И отодвигали действие все дальше и дальше от самого заговора, так далеко, что уже и год описывали иной, и проблемы другие. Романы получались про любовь, про войну, про мир, а не про политику.
- А время шло, - сказал Струев с досадой.
- Ну, допустим, про ожидание и нетерпение диссертации написаны. Повторяться не будем. Когда иные люди спешили и совершали поспешные поступки - получалась Октябрьская революция. Мне кажется, что декабристы не меньше сделали, чем Ленин, но неизмеримо больше. Подвиг декабристов в том, что они никого не убили. Пришли, построились в каре - и дали себя схватить и повесить. Их бунт - это символ свободы, понимаешь? Не деньги, заметь, символ свободы - а личная жертва. Они оставили этот символ для тебя, для меня. Их смерть остается в веках, как костер Савонаролы, как казнь Мора. Важен принцип, за который идешь до конца. Это самое прекрасное в декабристах: они ничего не совершили, но провозгласили, за что идут на смерть. Дали себя повесить и сослать в Сибирь. Понимаешь?
- Понимаю, - сказал Струев.
- От декабристов произошла русская интеллигенция. Не от бунта, но от жертвы.
- И оттого, что декабристы вышли на площадь, а делать ничего не стали, у нас с тобой вроде как оправдание есть дома сидеть.
- Разве нужно оправдание, чтобы заняться наукой? Пока по конференциям бегал, рукописи забросил. Забыл, когда книги читал. Пришло время заняться домашними делами.
- Верно, - сказал Струев. - Ты, Борис, дух времени всегда точно чувствуешь. Дома сидеть - сегодня самое безопасное занятие.
- Не понимаю тебя, - сказал Кузин.
- Глядишь, и не заметит никто, как мы наукой занимаемся. Ты посчитай их там, наверху. И любителей теперь нет, одни профессионалы.
- Ну-ну, - сказал Кузин. - При Сталине и не такое было.
- Разве? Сталин в органах не числился и голубых погон не носил. Власть у ГПУ была - но эту власть партия большевиков им давала. Нужен был Ежов - звали Ежова, не нужен - убирали Ежова. Партия большевиков плохая, но партия - это не органы безопасности.
- Какая разница, - сказал Кузин, - кто тебя убьет?
- Я не говорю, что Сталин людей не убивал. Я говорю, что госбезопасность страной не правила. Их держали, как пса на поводке. А сейчас - партии нет, ошейника нет, песик и сорвался с поводка. Страной правит Комитет госбезопасности.
- Не преувеличивай, - сказал Кузин, а Ирина Кузина тяжело вздохнула. Не любила она подобные разговоры в своем доме. Хватит, довольно поговорили об этом в свое время. В девяностые такие разговоры были бы уместны. Тогда и газеты выходили соответственные - с критикой ГУЛАГа. Но не сейчас. Договорились, ведь уже договорились они с Борисом, что уходят в науку - закрывают двери для всякой агитации и пропаганды.
- В конце концов, - сказала Ирина Кузина, - нельзя находиться во власти привычек. Не все то, что мы говорили двадцать лет назад, - верно сегодня. Да, мы привыкли, что органы - это плохо. Но, когда живешь в демократической стране, на эти вещи привыкаешь смотреть иначе. Если гражданин не имеет прав, если он винтик государственной машины, ему от всего страшно. А если ты - свободный гражданин, то и сознание у тебя свободное, правовое. Разумеется, в эпоху Сталина органы распоясались - и люди их боялись. Мы, интеллигентные люди, стали употреблять слово «комитетчик» едва ли не как слово «черт». Однако в самой идее защиты государства никакого вреда нет. Демократическое государство должно следить за своей безопасностью.
- Ты правда считаешь так, Ирина? - спросил удивленно Кузин. Не слышал он раньше таких речей от жены.
- Государство должно следить за своей безопасностью, разве нет?
- Ну, если вдуматься… - сказал Кузин.
- Государству столько всего надо обезопасить, - сказала Ирина. - Границы, или реки. Например, - пояснила она, - если есть семья, то мне ее надо защищать.
- Чудная у нас страна, - сказал Струев, - государства почти нет, а государственная безопасность есть.
- Ирина права, - сказал Кузин. - Почему мы должны бояться? Ну да, органы. Да, комитетчики. Да, в правительстве сейчас два или три человека - бывшие сотрудники Комитета госбезопасности. И что же?
- Только то, Борис, что после двадцати лет непрерывных демократических реформ, после воспевания идеалов Открытого общества, после внедрения многопартийной системы, в результате судьбоносных свершений - нами правит госбезопасность. Объясни, умный человек, почему?
