- Мы больше не хотели описывать чужие проблемы - у нас есть собственные, куда более серьезные. Нас ведь в правах ущемили, верно? Сталин определил работников умственного труда, как прослойку между классами. Обидно: отчего продукт крестьянина имеет большую ценность? Без хлеба, пожалуй, обойтись можно, а без гуманизма - как обойтись? Сердце и душу питать надо, не так ли? Знаешь ли, с какого времени отсчитывать формирование интеллигенции как класса? В тридцать седьмом году это произошло - когда свою беду интеллигенция выделила из общей беды, вот когда. Что народ сажают в лагеря - хрен с ним, но наших сажают - вот в чем горе.
- Но, Семен, скажи честно: разве это - не так?
- Наверное, если убивают тех, кто может читать и думать, это хуже, чем убивать тех, кто не умеет думать. Наверное, так и надо сказать. Да и потом, какого черта я тут должен перед тобой защищать народ? Терпеть я его не могу, вот что! Плевать я на него хотел! Сгноят их в лагерях, дурней немытых, так бабы новых нарожают - долго ли? А интеллигента беречь надо. Но вот штука: так сказать может любой - кроме самого интеллигента. Ему - так говорить не положено.
- Если он не скажет - кто скажет?
- Никто не скажет, верно. Но в тот момент, когда так скажет он сам, - перестанет быть интеллигентом, только и всего. Потому что задумана была интеллигенция - как адвокат народа. И больше она ни за чем не нужна.
- Почему я должен думать о народе? Я ничего не должен народу, который меня предал.
- Народ тебя предал?
- А кто такой вертухай? Кто конвоир на зоне? Кто в суде сидит? Народ. - И опять мелькнуло таежное видение: синий лес, собаки, ограждения из проволоки. - Народ аплодировал, когда тащили интеллигентов на плаху, народ свистел и улюлюкал, когда нас вели по этапу.
- Обидно, конечно, - сказал Струев, - такие уж они мерзавцы неблагодарные. Но ничего не поделаешь, требуется гадов простить. Есть такие неприятные особенности в нашей профессии. Ты ведь защищать совесть хотел, затем и наладил свое производство. Так терпи производственные травмы. Рабочий терпит, если его задавит на шахте. Рыбак терпит, если лодка тонет в море. Терпи и ты. Это - твоя профессия. И она до тех пор имеет смысл, пока ты ее не ставишь выше профессии шахтера.
- Шахтеры не нужны больше, - сказал Кузин.
- Точно! Не нужен уголь, сейчас нефть в цене. Случился поворот на рынке. Шахты стали закрываться, а количество образованных менеджеров увеличилось в сто раз. И разве только менеджеров? А издатели? А писатели? Одних художников, - с отвращением сказал Струев, - не сосчитать. Сформировался класс, который пролетариат задавит. У интеллигенции есть свои орудия производства, она производит свой продукт - культуру. У нее появилось классовое сознание, корпоративная солидарность. Она осознала себя передовым классом - ведь антиисторическая роль крестьянства уже доказана, свою позорную роль пролетариат уже сыграл. В современном мире, где обработка мозгов важнее обработки полей, - кто гегемон истории? Интеллигенция осознала историю общества - и в этом особенность класса-гегемона - как свою собственную историю. Интеллигенция правит миром! Худо ли?
- По-моему, - сказал Кузин, - совсем не худо. Но это - утопия.
- Нет, - сказал Струев, - даже не утопия. Кто ж ей даст. Холопом родился, умрешь холопом. Кто рынком правит - тот и будет править всегда, просто хозяин приказчика поменял. Рабочий класс размылился - производство изменилось. Тогда пригодилась интеллигенция - ей дали покомандовать. И дали безбоязненно: как планы ни строй - а лучше плана, чем подчиняться начальству, не придумаешь, это у тебя, Борис Кириллович, в крови. Дали тебе поиграть во власть, а ты что сделал - отдал страну всяким балабосам и дупелям, не тебе же самому возиться, проценты считать. А балабосы с дупелями набрали полные мешки и думают, кого бы сторожем их добра поставить? Никого лучше, чем гэбэшника в погонах, - и не придумать. И ты, Борис Кириллович, этому обстоятельству рад - тебе ответственности меньше.
