Личные страсти - вот моя вторая отправная точка. Я знал, что единственная доступная пониманию Баринова цель - переиграть тщеславного комбинатора Дупеля. Большего счастья для сынка аппаратчика не будет, как однажды прижать нувориша к стенке и забрать у него акции и заводы с пароходами. Однажды Баринов прибежал ко мне, и я его выслушал. И отложил эту комбинацию на время, но держал ее в памяти. И я видел его любовницу - страстную бессовестную натуру, - которая одна играет против всех любовников, за себя, за свою самодостаточную страсть. Я видел, что она не служит никому - а это благодатный материал для работы: значит, она будет служить силе вещей. И это я тоже держал под контролем. Я видел новых богачей - хитрых, но глупых. И я знал, кого с кем стравить. Я видел Голенищева - и его руками рушил то, что мне могло мешать. Что же мне могло помешать, спросите вы? Чепуха, так называемые моральные ценности. Нельзя было допустить, чтобы в обществе заговорили о морали - это внесло бы ужасную путаницу в новое строительство - и, слава богу, никто не пытался об этом говорить. Остатки искусства - за них можно было зацепиться ногой - значит, надо было их ликвидировать. Надо было, чтобы страну хорошенько подмели, вычистили стройплощадку от так называемого гуманизма. И я прикормил дворников, нанял уборщиц, поддержал тех, кто готов чистить и ломать, дал им мировые контакты, научил пить коктейли и закусывать оливками. О, как они разыгрались! Я им облегчил дело: внедрил всю эту муть и слякоть: новейшую философию, брошюрки по деструкции - читайте, учитесь, ломайте! Они для меня играли роль тракторов и бульдозеров - все эти труффальдино, шайзенштейны, свистоплясовы, голенищевы. Они славно поработали - и за небольшую плату. Конечно, я предполагал, что, войдя во вкус, они однажды и меня сломать захотят - но я был начеку. Дикое предположение, но все же: вы, Соломон Моисеевич, на моем месте вели бы себя точно так же - сначала ломали, а строили только потом. Как еще строить?
- Ни в коем случае, - сказал растерянно Рихтер, - у меня совершенно иная программа.
- Неужели? У вас и программа была! Какая же?
- Моя программа, - сказал Рихтер, - основывалась на гуманизме.
- Что вы говорите? И никакой деструкции? А как же, позвольте спросить, вы со мной обойтись думали? Или - не думали об этом вовсе? - Луговой своей единственной рукой накрыл ладонь Рихтера, подержал, словно успокаивая старика. - Это рабочий вопрос, признаю. Он к великим идеям отношения не имеет, но все же любопытно. Шкурный, простите, интерес. Вы, когда шли сюда, разве думали застать меня в живых?
- Я вас не понимаю, - искренне сказал Соломон Моисеевич.
- Спрошу иначе. К политическим убийствам как относитесь?
- Отрицательно, - сказал Рихтер. Смысл разговора ускользал от него.
- Ну, что вы, голубчик, скромничаете. К лицу ли карбонарию? Когда шли сюда, готовились увидеть пепелище, не так ли? Вас Марианна Карловна пригласила мой хладный труп осмотреть? - Луговой веселился, глядя на лицо Рихтера. - Верю! Верю! Не знали ничего! Но понимать должны были! Или вы думаете, что власть лежит безхозная, пылится скипетр - приходи, бери? Думали, зовут на царство, а трон стоит пустой? Вы ведь не ребенок, в самом деле.
- Думаю, - сказал Рихтер удивленно, - что меня попросили решать проблемы, потому что, кроме меня, их никто решить не может. Вот и все.
- Как же, интересно, вы представляете! А тех, кто у власти, - куда деть? Нет, вы об этом-то хоть подумали? Ну, хоть одну минуту? Ведь у них, сатрапов, деточки есть, жены. В расчет не брали? Меня убить хотели, Соломон Моисеевич, - доверительно сказал Луговой, - вот в этой самой квартире. Именно убить. Ваши друзья и единомышленники - чтобы вам путь расчистить.
- Я вам не верю, - сказал Рихтер.
- Банальное политическое убийство, Соломон Моисеевич. Терроризм - в чистом виде. А гуманистическую программу, голубчик, на крови не построишь. Революции - они с гуманизмом плохо сочетаются.
- Вы шутите надо мной, - сказал Рихтер, - шутить легко. Но проблему шуткой не решить. Меня просили разобраться с происходящим в стране. Положение серьезное. Да, кхе-кхм, серьезное и запущенное. Но у меня есть идеи. Я согласился помочь.
- Я шучу, потому что не питаю к вам зла - знаю, вы ни при чем. Я пою вас чаем и развлекаю беседой, но, поверьте, голубчик, вас едва не втянули в преступление. Вам в тюрьму прямая дорога.
- Я вам не верю, - повторил Соломон Моисеевич. - Если бы спросили меня, я бы определенно высказался против насилия. Я считаю, вы сами уйдете - добровольно.
- Правда, так считаете?
- Несомненно, - сказал Рихтер совершенно искренне, - ведь все ваши посылки - они глубоко ложны.
- Возьму вот - и уйду! А как же история? Кто историю будет двигать?
