Учебные часы полностью

— Просто любопытно. Сид была на седьмом небе, когда вернулась домой. Ты должно быть действительно положился на свой шарм.

Нет, ни в малейшей степени. Вместо этого отвечаю:

— Или, может, Сидни просто легко уложить.

Джеймсон напрягается, рот кривится в неодобрении.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, что я имею в виду, — мой смысл ясен.

Тишина.

Значит, она игнорирует меня, склоняет голову и пишет в своей тетрадке, звук ее ручки отражается от стен с каждым тяжелым штрихом.

— Нет, не знаю, — ее голос тихий, чуть громче шепота.

Я чувствую себя таким козлом.

— О, расслабься, ничего не произошло. Я нахрен стебусь над тобой.

Она не в восторге от моих выходок или сквернословий.

— Ты довольно часто используешь это слово.

— Верно. Это охренительное слово.

Она приподнимает голову, и ее щеки красные. Зардевшиеся. Пылающие.

И все от использования одного слова. Я решил посмотреть, как далеко я могу завести ее.

— Тебе не нравится? — я делаю ударение. — Хрен?

Ноздри раздуваются, лицо становится краснее — если такое возможно — а глаза сияют ярко-голубым. Ясные. Чересчур остекленевшие.

Рассеянные. С отяжелевшими веками. Заведенные чуждым ей языком.

— Хрен — мое любимое, — успокаиваю я мягко. — Слово, я имею в виду.

Прочищая горло, Джеймс склоняет голову, чтобы изучить меня, напряженный голубой взгляд падает на мои губы и задерживается там, следя за моим ртом, когда я говорю.

— Лично я считаю, Джеймс, что это одно из самых универсальных слов в английском языке. Разве нет?

Один слабый, отрывистый кивок, и я вижу, как сокращается гортань, когда она сглатывает.

— Просто послушай разок: Хреееен, — я жалобно растягиваю звук, страдальчески, слово раздается в медленном, мучительном стоне, как звучало бы при приближающемся оргазме.

— Нахрен, — я добиваю. — Похрен. Отвали на хрен.

Теперь она беспокойно вертится на своем стуле.

— Я уловила, Освальд. Можешь уже прекратить.

Но я не останавливаюсь.

— Иди ты на хрен. А еще лучше, иди на мой хрен, — проклятие слетает с моего языка как приказ к действию.

Мой член напрягается, когда я опускаю глаза на грудь Джеймсон в мягком лавандовом свитере с натянутыми на ней пуговицами. Видимая кожа в V-образном вырезе покрыта красными пятнами.

— О да, иди на мой хрен, — я выгибаю бровь. — А ты, Джим? Фантазировала о том, чтобы отправиться на мой хрен?

— Так ли необходимо быть настолько вульгарным? — когда она задает вопрос ее дыхание, сбившееся и затрудненное, и от моего внимания не ускользает, что она уклонилась от ответа.

— Необходимо? Нет, — допускаю я. — Но так гораздо веселее.

— Ну, а мне начинает становиться некомфортно.

— В самом деле? Тебе становится некомфортно, — в задумчивости потираю подбородок.

Из нее вырывается, как я полагаю, сексуально неудовлетворенный выдох.

— Мне становится некомфортно, оттого что ты сидишь здесь и говоришь подобные вещи, когда мы оба знаем, что говоришь ты их только потому, что считаешь — я выгляжу девственницей, и пытаешься меня шокировать. Увы, это не срабатывает.

Она выдвигает убедительные аргументы. И все же…

— Не ври мне, Джим. Каждый раз, когда я использую слово хрен, ты начинаешь безумно краснеть. Держу пари, ты краснеешь повсюду, не так ли? — ее лицо поворачивается к книжным полкам, чтобы не отвечать на мои обвинения. — Посмотри мне в глаза и скажи правду; ты начинаешь заводиться.

Ее ответ звучит тихо и ранимо, что на нее не похоже.

— Может, я не чувствовала бы себя так неспокойно, если бы думала, что ты не играешь в какую-то детскую игру. И не ври мне; это игра. Все, что ты пытаешься сделать, произнося хрен снова и снова, это получить реакцию. Тебя на самом деле не волнует, насколько некомфортно мне от этого становится.

Я игнорирую все ее разговоры о чувствах и перехожу к самому интересному.

— Святое дерьмо, неужели ты это только что сказала.

— Что? Х-бомба? Пфф, я тебя умоляю — я матерюсь при соответствующем настроении.

Я смеюсь.

— Ладно, крутышка, скажи мне свое лучшее ругательство. Валяй.

Джеймсон убирает руки с клавиатуры, наклонившись вперед на стуле, пока не смотрит мне в лицо. Чопорно сцепив пальцы на краю стола, ее небольшое, но сексуальное тело получше устраивается на черном кожаном стуле, ее спина прямая как пенис.

Она разжимает руки и барабанит пальцами по гладкой лакированной столешнице.

Мое внимание приковывается к этим рукам, как мотылек к пламени; я смотрю вниз и изучаю их, бледные и хрупкие, с короткими ногтями, окрашенными в глянцевый персиково-розовый цвет. Я поднимаю взгляд на элегантное жемчужное ожерелье, украшающее ее тонкую шею, на лавандовый кардиган с закатанными до локтей рукавами.

Блестящие, изысканные золотые часы обвивают ее дразнящее запястье.

Джеймсон прикусывает нижнюю губу, сосет ее несколько секунд, а затем вздыхает. Протяжно, шумно выдыхает, когда собирается с мужеством.

— Ладно, говнюк. Себастьян, — она невозмутимо произносит мое имя, слова скорее как нежная ласка, чем оскорбление.