Султан, согласно дворцовому обыкновению, вкушал пищу в одиночестве. Джахану доводилось слышать, что в землях франков короли и королевы обедают среди своих придворных.
«Трудно сказать, хорошо это или плохо, – рассуждал он про себя. – С одной стороны, кому охота видеть, как монарх обгладывает куриную ногу, а потом рыгает и ковыряется в зубах, подобно простому смертному. То, что никто из придворных никогда не видел, как принимает пищу султан, усиливает возбуждаемый его особой благоговейный трепет. Но, с другой стороны, это отделяет правителя от подданных, делая его недоступным их пониманию. Намного проще любить человека, с которым ты делишь хлеб. Так что обычаи франков тоже не лишены смысла».
Гостей попроще, в том числе и Джахана, развели по залам меньшего размера. За ужином прислуживали около пятидесяти юношей одинакового роста и телосложения, облаченных в одинаковые зеленые шаровары. Двигаясь проворно и бесшумно, слуги принесли несколько больших круглых подносов и установили их на деревянных подставках. На подносах пажи разложили ложки, расставили специи, соленья и оливки в столь крошечных изящных сосудах, что никто не решался тронуть их пальцем, опасаясь сломать. Затем появились серебряные кувшины и тазы для омовения рук. Наконец слуги принесли гостям полотенца и пескиры – салфетки, дабы те разложили их на коленях и могли вытирать пальцы.
Зная, как важны при дворе хорошие манеры, Джахан поглядывал по сторонам, наблюдая, что делают другие. Самый тяжкий грех, который ты можешь совершить за трапезой, – обжорство. Даже если подали твое любимое блюдо, ты должен вкушать его медленно, не обнаруживая ни малейших признаков жадности. Джахан следил за тем, чтобы брать пищу лишь тремя пальцами правой руки и не ронять ни капли масла. Гостей, которые, подобно ему, чувствовали себя неуверенно и смотрели на других, чтобы не совершить промах, нашлось немало. Иногда взгляды их встречались, и тогда они вежливо кивали друг другу.
Сначала подали пшеничный суп с ломтями черного хлеба, такой сытный, что Джахан, проглотив несколько ложек, почувствовал себя совершенно наевшимся. Однако аппетит его разыгрался вновь, когда за супом последовали виноградные листья, начиненные мясом, рис с орехами, куриный кебаб, цыплята, фаршированные грибами, гусь с яблоками, ягненок с пряностями, жареные голуби и куропатки, баранья нога, красная рыба, выловленная в холодных северных водах, анчоусы в рассоле, пирог с рубленым мясом и яйца с зеленым луком. Для утоления жажды гостям принесли чаши с хошафом – компотом из фруктов и кувшины с лимонадом. Ароматы, исходившие от этих яств, были столь соблазнительны, что Джахан не мог не попробовать каждое. Пока гости ели, распорядители прохаживались туда-сюда, наблюдая, чтобы трапезничающие ни в чем не испытывали нужды. Когда настал черед десерта, на подносах появились миндальная пахлава, груши, запеченные в меду, засахаренные вишни, земляника, перемешанная со льдом, и фиги в меду.
Насытившись, гости уселись на приготовленные для них подушки. Пожиратели огня и глотатели мечей, акробаты и жонглеры в блестящих костюмах демонстрировали свое искусство. Потом появились три брата: сембербаз, жонглирующий обручами, шишхебаз, жонглирующий бутылками, и канбаз. Последний жонглировал собственной жизнью, ибо он выделывал самые рискованные прыжки на проволоке, натянутой высоко над полом. Когда настало время выступать Чоте и Джахану, оба держались уверенно. Без всяких досадных накладок они показали те несколько нехитрых трюков, которые успели разучить. В завершение всего слон извлек из-за пояса погонщика цветок и вручил его венецианскому посланнику, который принял подарок с довольным смехом.
По окончании ужина учитель, ученик и слон покинули дворец. Все трое были погружены в задумчивость. Казалось, сам воздух был пропитан неизбежностью разлуки. Венецианский посланник покидал Стамбул, лето близилось к концу. Султан Селим за весь вечер так и не соизволил появиться. Ходили слухи, что здоровье его стремительно ухудшается. Вспоминая события этого вечера, Джахан думал о том, что человеческая жизнь подобна затянувшемуся представлению. Каждому из нас приходится показывать трюки, которые он сумел выучить; иногда выступление длится долго, иногда оказывается совсем коротким, но конец всегда одинаков: все участники неизбежно уходят со сцены, разочарованные, так и не дождавшиеся оваций.
Вскоре после освящения мечети Селимие султаном овладела меланхолия. Уныние, в которое он погрузился, было так глубоко, что величественный храм, названный в его честь, не доставил правителю никакой радости.
«Ну до чего же странно все устроено в этом мире, – размышлял Джахан. – Простые люди, которые приходят в мечеть помолиться, восхищены ее красотой, а властитель, по воле которого она возведена, остался глубоко равнодушным».
