Многие после смерти Степана вздохнули с облегчением: преимущественно владельцы лавок на рынке с ближнего зарубежья — к ним хулиган питал особенную нелюбовь. Но для Максима и матери кончина старшего брата стала сильным ударом. Подсознательно они давно морально готовились к тому, что однажды пацан загремит в тюрьму за наркотики или убийство…, но отказывались верить, что его больше нет. Долго отказывались. И если самому Максу с этим научиться жить в силу возраста было как-то попроще, то мама… словом, было тяжело.
Не считая периодических заскоков старшего брата, детство у Макса было хорошим. Да и со Стёпкой, откровенно говоря, они ладили. Если и ссорились, то ненадолго и не сильно, в школе из-за его репутации Максима особо не трогали — младшего братишку малолетний психопат, пожалуй, даже любил. Конечно, такой родственник не может не внушать определённого трепета, равно как и не может общение с ним не сказаться на психике, но…
Но.
Похороны стали переломной точкой для семьи Вороновских. Мама изменилась: мало улыбалась, гораздо тише разговаривала и всё глубже погружалась в личную трагедию. Она, наверное, и рада была бы с этим справиться, но все её силы последние двадцать два года уходили на борьбу с неприемлемым поведением старшего сына. На принятие факта его гибели её попросту не хватало. Но самым печальным и страшным стало то, что она почти перестала обращать на второго своего отпрыска внимание. Ходила в траурном чёрном платке с вечно красными глазами, молилась в углу на кухне за упокой души Степана Игнатьевича Вороновского, и окружающий мир отошёл для немолодой и уже неспособной к деторождению женщины на второй (если не сказать,
Максим старался сделать всё, чтобы облегчить страдания близкого человека: хорошо учился, участвовал в школьных спортивных мероприятиях, вёл не только здоровый, но и общественно-полезный образ жизни — изо всех сил пытался быть «не таким, как Он». И, надо сказать, у парня получалось. Хотя его пугало, когда в голове рождались жестокие мысли, пугало, когда его голос становился похож на голос Стёпы. Он очень боялся признаться, как сильно на него похож. О том, как в детстве Максиму весело было наблюдать за братом, мучавшим голубей, он никогда и никому не рассказывал, равно как не рассказывал и о том, что давно уже знает вкус пива и спиртного покрепче. Макс и себе-то в этом признаться отказывался и всё чаще находил себя посреди странного мыслительного процесса.
Ему стало казаться, что, умри он прямо сейчас — от болезни ли, от чьих-то рук, — мама этого даже не заметит, настолько сильно погружённая в нескончаемую чёрную скорбь. И эти тревожные размышления занимали с каждым месяцем всё больше его внимания, отравляли ему душу — и, как следствие, ухудшали их и без того непростую жизнь.
Максим ни на что не жаловался. Его устраивало всё, что происходило в той реальности, в которой они существовали. Периодически его сжимало и трясло минут десять, и врачи окрестили это не то паническими атаками, не то посттравматическим расстройством — но всё это было неважно. Важным было то, что он не такой, как Стёпа.
***
Как это происходит — никому из простых смертных не известно. Это просто случается. Ты закрываешь глаза, чувствуешь, как тело что-то поднимает, словно к талии привязали трос, и в следующее мгновение оказываешься в совершенно другом месте, в другое время суток… в другом мире. С чем связано твоё путешествие, почему именно ты — задавай эти вопросы, не задавай, ответа, скорее всего, не получишь.
По крайней мере, сразу. Так уж было задумано.
Максим хорошо помнил, как возвращался с тренировки. Было не слишком поздно, часов десять вечера, но — и этого он не учёл, когда решил перейти по пешеходному переходу с громко орущей музыкой в наушниках — суббота. Пьяных на дороге не было в Москве и области, а вот ярославские улицы кишели лихачами, клавшими на правила «большой и толстый», особенно ближе к ночи и в выходные дни — в городах, где все друг друга знают, либо знают того, кто знает, это вполне нормальная практика. Смерть под колёсами автомобиля, управляемого нетрезвым водителем — не только нелепая, но ещё и банальная смерть. Если бы Макс успел полежать на обочине, истекая кровью, он бы даже разочаровался.
Удар о капот оказался не смертельным, фатальным стал отскок от асфальта, но всё же череп крошился и пробивал мозг осколками недостаточно быстро, так что парень успел подумать, каково будет матери, если его больше не будет рядом с ней. Странная мысль, совершенно отстранённая — его сознание воспринимало приближающуюся кончину как нечто естественное и почему-то своевременное, он даже испугаться не успел. И только подумал о матери. Странный человек.