Обрывки воспоминаний и дорисованные воображением картины промелькнули перед внутренним взором как вспышка, и молодому Путнику вдруг показалось, что эта несчастная крестьянка, волком воющая на грязной подстилке, переживает, должно быть, тот же ужас, какой переживала в последние минуты жизни десятиклассница, имени которой Максим даже не знал. Впрочем, разве имя уже имело какое-либо значение? Сколько таких вот безымянных девушек умирает на свете, страдая и мучаясь от того, что они не в силах прекратить? Да и сколько людей в принципе?
— Мастер, — сорвавшимся сиплым голосом окликнул колдуна Макс, подав бутылку с металлической крышкой.
— Да не
Вот только он совсем не такие методы спасения представлял, мечтая о собственном величии в телеге кузнеца. И ожидаемого экстаза от собственного героизма Макс почему-то не испытывал.
Несчастная сопротивлялась — чёрт знает что творилось в её пылающей огнём голове, и нельзя было сказать точно, может ли она сейчас вообще хоть что-то понять и осознать. Дёргаясь и мечась, крестьянка, сама того не зная, мешала процессу реанимации, и загадочная жидкость, смердящая болотом, никак не могла просочиться сквозь намертво сжатые искусанные губы, а лишь стекала по лицу, заливаясь в уши.
— Да надави ты как следует, нечего церемониться, — рявкнул Захария, — Или нос зажми.
Максим надавил, и ощутимая порция непонятного варева с бульканьем, пузырясь, проскользнула в глотку. Бедняжка поперхнулась, зелье брызнуло вверх и почти попало молодому Путнику в глаза — он умудрился отшатнуться, — но потом, словно в только что прочищенную от засора трубу, ушло вниз и с характерным урчанием пропало в районе груди.
— Что с ней такое? — не произнёс, а выдохнул парень, завинчивая крышку и чувствуя, как от дрожи в пальцах она срезает резьбу.
— Graviditas ectopica, — прошипел, придавливая живот и грудь пациентки к полу, колдун. — Внематочная беременность, если на человеческом.
— Это как?
— Это когда оплодотворённая яйцеклетка прикрепляется не в полости матки, как должна, а в маточной трубе, например, или в шейке. Не доходит до пункта назначения и прорастает там, где не должна прорастать.
— Это плохо?
— А сам не видишь? — Захария кивнул на скрюченное тело, залитое потом и белое как молоко. — Не кажется тебе, что ничего хорошего не происходит?
— Разве при начале беременности не нужно звать врача?
— Ты спроси ещё, почему её на учёт в поликлинику не поставили, Максимус. Забыл, где находишься, что ли? Такие вещи и на Земле-то непросто обнаружить на ранних этапах, а здесь ни УЗИ, ни анализа крови на ХГЧ, ни сексуального просвещения как такового — особенно в рабоче-крестьянской среде.
— Но ей же стало плохо в какой-то момент, почему они не спохватились?
— Потому что…
В тот же момент кристалл вспыхнул, озарив светом хижину и отбросив от Путников чёрные изуродованные тени на стены, и из него сквозь трещины в основании потекла густая субстанция, напоминающая извергаемую вулканом лаву. Чародей скинул камень на пол, как мешающий мусор, стряхнул капли пылающей жидкости на подстилку и, скрипнув зубами, вогнал уже свои когти девушке строго в середину груди. Кожа его почернела и заискрилась, словно из битума, и с её поверхности полупрозрачными всполохами заструился серый инфернальный дымок.
Рот колдуна раскрылся, но вместо слов наружу вылился поток чудовищных звуков — они скрежетали и скрипели, шуршали, шипели и вибрировали, растираясь друг о друга в какофонию, лишающую слуха, будто ржавый металл сверлили, пилили и тёрли наждачкой, будто со всех сторон их окружил белый шум телевизора, включенный на полную громкость. Максима мелко затрясло. Нити, о существовании которых он и не подозревал, натянулись внутри него до предела, до звона, добела — словно душу тянули прочь из груди, словно жизнь высасывали из тела.
Девушка пришла в себя — от боли, отрезвившей её моментально — и, широко распахнув глаза, снова заверещала. Макс вцепился в голову, закрывая уши ладонями, но это не особо ему помогло.
Где-то на краю сознания заскрипели половицы — это рабочие попытались было войти внутрь и остановить чародея, что бы он там ни делал, но не смогли побороть животный ужас, вызванный его сгорбленной фигурой. Даже «пиявки», омерзительные существа, тянувшиеся к смерти, расползлись подальше с трепетом и практически замерли от давящего ощущения…