Колдун заговорил. Максим не знал этого языка, слова встроенным в мозг Путника переводчиком не распознавались, их звучание казалось вывернутым наизнанку — и всё-таки он с изумлением своим понял вдруг, что не только способен эту ересь повторить, но и интуитивно улавливает её смысл.
Язык не привык изгибаться под теми углами, что требовались для корректного произношения, и чем больше ошибок допускал юноша, тем сильнее нервничал и тем чаще запинался. Сдавленные до предела, пальцы немели и не слушались, норовя соскользнуть один с другого в любую минуту; заклинание наставника, монотонное и вязкое, глубоким низкочастотным гулом вибрировало под потолком, и в сравнении с этим звучанием кособокая пародия Макса казалась жалобным бестолковым повизгиванием. Он слышал себя, слышал эхо, в которое превратился его голос, но на нараставшее смущение нельзя было отвлекаться; концентрируясь так, будто от этого зависела его собственная жизнь (что, к слову, было совсем не исключено, учитывая, с какой враждебной аурой стояло на пороге
И плакал.
Неотвратимость безрадостного конца в лапах неидентифицируемого чудовища выглядела очевидной. Исходившая от бестии великая мощь, гораздо превосходящая Максимову, пускала рябь по прогнившим стенам, и доски подобно потревоженной поверхности воды шли мелкими волнами, выплёвывая на пол ржавые гвозди. Противостоять ей было невозможно, и предательский голос на глубине сознания, зло и очень точно скопировав голос Стёпы, шептал: силёнок не хватит. Макс забыл о Захарии и о девушке в стремительно пропитывающемся кровью сарафане, забыл о крестьянах снаружи — их существование не имело значения. Желание и вместе с тем осознание бессмысленности всяких попыток остановить
Фигура проступала всё чернее сквозь поднятую в воздух пыль. Она не торопилась, и Макс знал, почему. Стало холодно, изображение помутнело и поблёкло, сами собой опустились плечи. Стараясь не касаться порога, слегка пригнув массивную голову с короной рогов, тварь неторопливо и осторожно ступила в избу.
— Соберись.
Приказ хлестнул словно плеть, выбив воздух из груди и землю из-под ног — точным выстрелом из лука он попал в крохотный участок рассудка, не помрачившийся ещё от ужаса перед расплывчатым высоким силуэтом.
— Ещё раз.
Молодой Путник вновь повторял уже знакомые, но по-прежнему неразборчивые слова, как бездумная безропотная кукла — отрешённо, обессиленно, почти равнодушно: ресурсов даже на то, чтобы поддерживать жизнь в собственном теле, становилось меньше с уму непостижимой скоростью. Впереди, в противоположном конце комнаты, над ним возвышалось Нечто, могущественное, несокрушимое — но позади, буквально в метре за спиной, сидело создание столь же могучее и несгибаемое. Оба они, эти монстры, обрётшие плоть, сцепились в невидимой схватке, проверяя возможности друг друга не мускулами, но духом — и Макс застрял между молотом и наковальней, вновь оказавшись в эпицентре столкновения.
— Я не смогу.
Он попал в окружение, оказался заперт в ловушку. Потоки магии и вихри энергии, сталкиваясь и разбрасывая во все стороны грязь и щепки и рождавшиеся неизвестно откуда, выжигали из него остатки сил.
— Ты жить хочешь?
Тихий, вкрадчивый и неописуемо жестокий голос мягко сдавил парню глотку. Перехватило дыхание, и без того дефицитный кислород окончательно перестал поступать в лёгкие. Голова закружилась, Максим почувствовал, как медленно холодеют кончики его пальцев. Высокий силуэт с короной рогов сделал ещё один неуверенный шаг.
— Это бесполезно, — остатками воздуха просипел он. — Бесполезно. Оно сильнее меня.
— И что теперь, решил умереть?
— Я не смогу его победить…
— Да кто ж тебя просит побеждать-то, создай барьер.
— Мне… — Макс безумно устал, измучился бороться не пойми с чем и зачем, и мысль, подброшенная наставником, о том, чтобы сдаться, показалась ему на миг очень сладкой на вкус. Он задыхался и терял сознание. — Не хватит…
— Великие боги, что я тебе говорил? Будешь спорить со мной, — в следующий миг Захария наотмашь ударил подопечного по спине широко раскрытой ладонью — ударил с такой силой, словно собирался сломать все кости его позвоночника. —