Любой зритель, независимо от того, кем он был — благородным, горожанином, торговцем или даже землепашцем, мог поучаствовать в состязаниях лучников, которые начались после обеда и продлились до вечера. Кстати, интереснейшее зрелище, доложу я вам. Победил в них королевский гвардеец, который расщепил стрелой ивовый прут на таком расстоянии, что даже представить невозможно. Впрочем, его противник — стройный юноша с аккуратной бородкой и в зеленом плаще с капюшоном стрелял тоже преизрядно, за что и был награжден королем, который сказал, что подобный молодец не может остаться без приза. Стивен Третий самолично вручил ему серебряную стрелу и вроде даже пригласил к себе на службу.
Но самое интересное началось сегодня. На второй день с утра были назначены одиночные поединки оруженосцев — сначала конные, а потом пешие, на мечах. Ну а вторая половина дня отводилась под джостру — одиночные сшибки рыцарей, в которых собирался принять участие мой друг Монброн.
Все происходило стремительно. Сначала оруженосцев было шестнадцать, но уже очень скоро их осталось восемь. Еще четыре сшибки, сопровождаемые треском ломающихся копий и грохотом доспехов, — и их уж вдвое меньше.
Потом оставшиеся начали махать мечами на зелени ристалища, и в результате вон стоит победитель и не может поверить в свою удачу.
А еще здесь, на трибунах, очень хорошо думается, здесь комфортно, навес надежно защищает от жаркого солнца, и в любой момент можно попросить себе вина. Нет-нет, доброта монарха была не столь беспредельной, чтобы так баловать всех зрителей. Дело обстояло подобным образом конкретно на этой трибуне. Королевской.
Места тут нам обеспечил отец Луизы. Еще вчера утром, за завтраком, он нам вручил массивные серебряные кругляши, на которых была отчеканена надпись: «Стивен Третий. Тридцать лет». К ним прилагалась серебряная же цепочка для ношения на шее.
— Какая прелесть! — охнула Флоренс.
— Кулон дает вам право наблюдать турнир с королевской трибуны, — улыбаясь, сообщил нам граф де ла Мале. — Это наименьшее, что я могу сделать для друзей моей дочери.
— А потом их надо будет возвращать? — поинтересовалась Фло, сразу же надевая кругляш на шею.
— Нет, — засмеялся граф. — Помимо того, что это пропуск на трибуны, это еще и памятные знаки, так что они теперь ваши насовсем.
Он вообще оказался очень и очень хорошим человеком, даже о Жакобе и Фрише не забыл, передав им через Луизу кожаные жетоны, которые давали право прохода на общие трибуны. Граф прекрасно понял, что никакие они не слуги, но мысль о том, что мы ставим их на одну ступень с собой, принять не мог, потому жетоны были именно кожаные, на трибуны для простонародья. Но зато — на все три дня турнира.
Впрочем, наших друзей и такие пропуска устроили, причем даже Фриша ничего колкого говорить не стала, прекрасно все понимая. Только спросила у Луизы:
— А Флику, если что, твой папаша добудет такой же?
— Конечно, — без тени сомнения ответила та. — Да я и сама, если надо, у дядюшки Томмена, королевского распорядителя, для него пропуск выпрошу. Главное, чтобы он наконец появился.
Мы начали уже всерьез подозревать, что Форсезу не удалось ничего сделать для нашего спутника. По идее, он должен был нас даже обогнать — мы-то перлись через Пустоши, кружным путем, его же Виктор обещал отправить прямой дорогой. Теперь нам стало ясно, что он имел в виду, говоря: «Туда сейчас многие направляются». Именно турнир.
Но мы здесь, а Флика все нет.
Так вот — на королевской трибуне хорошо думается, несмотря на гвалт со всех сторон. И первое место в моих мыслях занимала Аманда, в этом не было ничего странного.
Ушла она тогда от меня довольно быстро, причем прихватив с собой простыню. На мое:
— А как же я? Мне на чем спать? — Она ответила:
— То есть в замке на соломенном тюфячке спал, и тебе нормально было, а тут без простыни никак?
— Так горничные что подумают? — попытался объяснить ей я. — Вечером простыня была, утром ее нет.
— Пусть думают, что хотят. — Она была непреклонна. — И вообще, это твои заботы, они меня не интересуют.
Как мне показалось, она то ли уже жалела о том, что сделала, то ли пыталась скрыть под этой маской суровости некую растерянность. За завтраком она на меня вовсе не смотрела, да и на трибунах садиться рядом не стала. Как ребенок, честное слово.
Но нынешней ночью она снова пришла в мои покои, буркнула:
— Подвинься, — и залезла под одеяло.
— Простыню не отдам, — сообщил я ей. — Сдается мне, служанки решили, что я ее то ли на носовые платки пустил, то ли еще куда. А то и вовсе попросту украл. Глазели так, что мне даже не по себе стало.
— Ты дикий барон из Лесного края, — уточнила Аманда, обнимая меня и приблизив свое лицо к моему. — Вот они так и решили.
— Зачем ты вообще это учудила? — Я фыркнул — ее короткие черные волосы мазнули меня по носу. — Пара маленьких пятен крови, делов-то. Никто бы и не заметил ничего.
— Я же говорю — неотесанный барон, — сузила глаза Аманда. — Что с тебя возьмешь? Говорить такое девушке, отдавшей тебе самое дорогое, что у нее есть. То есть было.
