Это ведь была не иллюзия тогда, в борделе, в тот момент, когда Эвангелин еще была Фланой. Иллюзия — это когда восемнадцатилетняя девушка выглядит как таковая, а на ощупь — словно зрелая женщина, которую я чуть позже и увидел. Но тут-то все было настоящее, я же успел это все потрогать! Так что нечего Лу отчаиваться, нет для этого причин. То есть причины конечно же имеются, но есть и выход из этой ситуации.
Вот только рассказать я этого ей не мог по ряду причин. Хотел, но не мог. Пришлось бы слишком много потом объяснять, и не только ей, а еще и Аманде, которая все-таки поверила в то, что я не таскался в Эйзенрихе по борделям. Ну или сделала вид, что поверила. Хотя если бы дело упиралось только в это, еще ничего. Имя Эвангелин не должно прозвучать, это потом может здорово против меня обернуться.
Так что мы одновременно ждали дня, когда с лица Луизы снимут повязки, и боялись его.
А вот с Карлом все было куда как проще. К пятому дню пребывания в гостях у Раваха-аги он плюнул на все рекомендации как Идриса, так и толстяка-лекаря, покинул свои покои и направился прямиком на кухню, которую нашел по запаху. Оголодал наш друг за это время, на одних бульонах-то. Там он в одиночку смолотил жареную баранью ляжку, выдул два кувшина пива и один — вина, а после направился к нам — каяться. Поразительно, но во всех наших потерях он отчего-то винил себя.
— Не выполнил я твоего приказа, — стоял Фальк перед Гарольдом, опустив голову, и тряс отросшей гривой светлых волос. — Я должен был ребят прикрывать.
— Да при чем тут ты. — Монброн досадливо поморщился. — Нас бы все одно смяли. К тому же ты напортачил, ты и исправил. Эраст этого паршивца успел убить благодаря тебе.
Де Лакруа дернулся было, как видно, хотел сказать, что если бы Карл не сглупил, то никого и убивать бы не пришлось, но смолчал.
После Фальк направился в покои Луизы один. Не знаю, что он ей там говорил, но до того я его в таких растрепанных чувствах ни разу не видел. В покои он зашел виноватясь, а вышел удрученный. Он даже не стал вечером с веселым смехом гоняться за служанками, вот как его скрутило.
Кончилась же эта сомнительная идиллия в один день, внезапно.
В то утро Идрис как раз решил снять повязки с головы Луизы. Робер было вякнул что-то вроде: «Может, я один при этом поприсутствую?» — но его даже слушать никто не стал. Дело тут не в любопытстве, просто если уж так вышло, то всем надо около Луизы быть.
— Иэх, — удовлетворенно произнес Идрис, сняв последнюю матерчатую ленту с лица де ла Мале, сидящей на краю кровати, цокнул языком и погладил себя по бритой шишковатой голове. — Хорошая работа. Молодец я.
С его правотой было трудно спорить. Если вспомнить, как Луиза выглядела тогда, у Гробниц, и сравнить с тем, как она выглядела сейчас, то да. Но это в целом, а в частностях…
Широкий, цвета парного мяса, шрам фактически разделил лицо нашей подруги на две части, он начинался на лбу и тянулся до шеи, проходя через пустую левую глазницу. Так что работа хорошая, вот только смотреть на это страшно. Сильно страшно. Детское еще, по сути, личико — и шрам, которым не всякий вояка похвастаться сможет. Очень контрастно это все смотрелось.
— Ерао, — с трудом двинула губами Луиза, требовательно уставившись на Аманду своим единственным глазом.
— Что? — не поняла та.
— Ерао, — скривившись, повторила Лу.
— Рано говорить хочешь, — погрозил ей пальцем Идрис. — Сейчас нитки буду резать. Это немножко больно, но ты не бойся.
— Ерао! — Ладони Луизы сгребли края простыни и сжались в кулачки. — Ерао!
— Да зеркало ей нужно, — пояснил нам, недоуменно переглядывающимся, Карл. — Вот вы тупые!
Он повертел головой, углядел в углу туалетный столик с вделанным в него зеркалом и в два счета подтащил его к кровати, на которой сидела Луиза.
Та спустила ноги на пол, приблизила лицо к зеркальной глади и внимательно вгляделась в нее.
— И это мы тупые, — еле слышно шепнула мне на ухо Аманда. — Я Карла когда-нибудь убью. Или спасать не стану, когда он на свою голову очередную напасть отыщет.
— Посмотрела — и хватит. — Идрис с легкостью поднял столик и вернул его на старое место. — Пустое это все. Я вот своей старухе все эти зеркала даже покупать запретил. Она в него глянет, и начнется: «У меня морщины, я стала толстая, ты у меня молодость отнял». Э! Глупости какие! Нет, это все так, но для меня она все та же стройная Гульнара, которую я много лет назад одной весенней ночью у кярыза старого Рагута первый раз спиной на травку уложил. Что зеркало? Это стекло, оно неживое, что в него глядеть? Вот здесь она у меня отразилась, один раз — и на всю жизнь. Вот здесь. И здесь она всегда будет такой — молодой и красивой.
И Идрис несколько раз ткнул себя в грудь, туда, где билось его сердце.
Луиза очень внимательно его выслушала, а после обвела нас взглядом. В ее единственном глазу не было ни слезинки. И это, пожалуй, пугало куда больше ожидаемой нами всеми истерики. Деловитый у нее какой-то был взгляд, как у человека, который для себя уже все в этой жизни решил.
