— Не было у нас Кощея, так теперь будет, — проскрипела Кракла. — Помогите святые словесники, сколько неправды наврали под древом, чтобы был теперь у нас Кощей. Давай, девочка. Иди. Ты умеешь, ты знаешь, что делать.
За спинами баб начиналось страшное, а они пока не видели. Сначала закурился дымком загасший попервоначалу огонь под стеной сруба. Стали подниматься языки пламени, но не по правилам — с четырех сторон, а только с одной, и не с угла, а от стены. А всем же известно — хоронить надо так, чтоб не сбежал. А то мало ли, вдруг его при жизни сильно обидели — как Хрода, например. Для того с четырех углов и поджигают. А нет времени или огня — надо в яме негашеной известью засыпать или в колодец скинуть с глубокой водой и надежной крышкой. В общем, сделать так, чтоб не выбрался. Иначе, если пожар травяной или лесной, а еще хуже, призыв на крови, и в живодушу обернется. Боятся они, покойнички, огня-то. И кровь любят. Или вот как теперь, если, вопреки заветам, под общинным древом да над мертвым телом неправду творить — сразу и получится Кощей неотмщенный, и оттого неупокоенный.
Повеяло зимой, морозом, стужей. Прошла ледяная поземка по дальним сугробам, взметнулась белая пелена, стеной закружилась вокруг утоптанной площадки у дуба.
Неладное почуяли лошади. Чалый мерин прокурорского помощника дернул поводья из руки державшего его солдата, а собственная солдатская лошадь встала на свечку и прыгнула на задних ногах так, что седок ее едва удержался. Другие лошади заржали, самая ближняя к стылому колдовству шарахнулась от сруба в сторону, толкнула крупом соседку. Завизжали бабы, бросились к горшкам с углями и смолой, да было уж поздно. Угли рассыпались, смола разлилась, один из факелов потерян, выброшен Петрой в снег. Четыре угла разом не поджечь.
Оглянулся на сруб прокурорский помощник, ничего еще не понимая — в городе не так все делается, и на похоронах, в том числе. Закусила губу и попятилась Петра, взмахнула руками, собирая словесную силу, мамки ее крепче взялись за лопату и ухват, а школьный сторож с дурацкой ухмылкой на лице вытащил запрещенный у древа засапожный нож.
Холодом дунуло, как самой суровой зимой, ветви общинного дуба зазвенели, обмороженные. Взметнулось пламя по всей стене сруба, и за его завесой видно было, как выгнулся покойник, как он рвет саван, выбираясь наружу. Попадали с настила похоронные подношения — тарелки, одежда, пища. Вспыхнули уложенные в изножье книги и полетели прочь, сброшенные ударом оживших костей.
— Эх, — сказал инспектор Вернер. — А я силу-то отдал…
Огляделся, быстро пробежал к сторожу и отнял у него нож. Через десять ударов сердца Белка была свободна. Только говорить нормально не могла — челюсть затекла, и я зык не слушался.
— Не сметь! — крикнул было прокурорский помощник. — Не самоуправничать!
Но в то же мгновение из-за сруба выскочил предатель Бури, прятавшийся там все время от прокурорского дознания, и с воплем бросился бежать прочь по сугробам. Метель скрутилась в белый плотный жгут, хлестнула по нему, сбив с ног, изогнулась, накрыла воронкой, и что с ним произошло, осталось невидимым. А когда снеговая круговерть ушла, поле было чисто и пусто. Кощей стоял во весь рост на настиле, держал в руках голову за уши, и рот той головы раззявлен был в безумном смехе, просто звука не шло — нельзя смеяться в голос с отгрызенной головой.
— Это Кощей! — крикнула Марашка и подняла ухват.
— Бегите, он голодный! — заорала Мурашка, взмахнув лопатой. — Быстрее, за обереги! Быстрее! Поднимайте деревню! Вместе сдюжим! Петра, за нами!
Но бабы словно попримерзали. Смотрели, раскрыв рты, и только тоненько запричитала мачеха Бури — не как родного, но все-таки она любила пасынка. Заломил шапку на затылок школьный сторож, почесал плешь и внятно произнес запретное ругательство.
И тогда Кощей повернул страшную голову к толпе. В глазах его был синий лед, пасть проросла кривыми неровными зубами волкодлака, волосы торчали в разные стороны, бурая борода всклокочена, лапищи, которыми он держал голову за уши — в крови.
До оберегов было шагов полтораста, но проторенный в снегу путь преграждали санки, протиснуться мимо них можно было лишь по одному.
— Спасайте женщин и детей, я сам выберусь! — опомнился прокурорский помощник и стал отступать. — Без паники! Он не ударит, он только готовится! Лошадей сберегите! — схватил под уздцы свою лошадь и, загораживаясь ею от Кощея, первым побежал к выходу с площадки.
От Хрода-Кощея расходился в стороны мороз. Мелкой частой волной, словно плещется в стороны вода от погрузившейся в пруд коровы. Накатывал, отступал, накатывал, отступал, трепетал, касался кожи, пробирал до мурашек и пропадал. Трещало общинное древо — вбирало стужу в себя, защищало деревню. На сколько его хватит? Не такой уж старый и большой у общины Школа дуб. Хорошо ли сам Хрод при жизни его кормил?