Он усмехается, прижав меня ещё сильнее, и его руки уже блуждают по моим бедрам, а я теряюсь в этом всём, забывая о словах, о раздражении и вообще обо всём, что было до этого момента.
— Всё равно, да? — говорит негромко, а его губы снова прикасаются к моей шее, заставляя шумно сглотнуть. — Тогда почему ты такая.… напряжённая?
Его ладони ныряют под мою футболку и скользят по обнажённой коже, вызывая прострелы электричества вниз живота и куда-то в район копчика. Ощущения такие острые, словно кто-то искусственно усилил их.
— Потому что… — начинаю я, но в голове уже ничего не складывается. Всё плывёт, мысли туманом заволакивает.
Мирон отстраняется ровно настолько, чтобы снова встретиться со мной взглядом. Я смотрю в его глаза, и внутри всё снова переворачивается. Это не просто влечение или страсть — в нём что-то глубокое, и это пугает меня не меньше, чем притягивает.
— Потому что что? — его голос тихий, но в нём всё ещё слышится тот дразнящий тон, от которого у меня сердце бьётся быстрее.
— Потому что… ты меня бесишь, — шепчу я, прежде чем он снова притягивает меня к себе, и все мои слова утопают в его поцелуе.
В этот момент я осознаю, что уже не могу сопротивляться — не Мирону, а тому, что происходит между нами.
Все мои протесты, все попытки держаться холодной и независимой исчезают, как по волшебству. Его губы такие требовательные, его руки уверенно исследуют моей тело, заставляя сердце стучать ещё быстрее, а дыхание — срываться. Нас обоих накрывает.
— Ты меня бесишь, — снова пытаюсь выдавить я, когда его губы на мгновение отрываются от моих.
— Уверена? — шепчет он с лёгкой усмешкой, и я вижу в его глазах тот знакомый огонёк, который ещё сильнее меня выводит из себя.
— Да! — выпаливаю я, хотя в тот же момент мои руки сами тянутся к его спине, прижимая его ближе.
Кажется, что всё в комнате сжимается вокруг нас. Я чувствую его тепло, его силу, и у меня внутри будто расплавленный металл — то жар, то холод, то дрожь по телу. Дорофеев стаскивает с меня футболку, снова прижимая меня к стене, его руки крепко держат меня, и я чувствую, что больше не контролирую ситуацию.
Словно всё это давно вышло за рамки моего контроля. Я тону в его прикосновениях, и каждая клетка моего тела отвечает на них.
Мирон снова целует меня, и все мои протесты, все попытки держаться холодной и независимой исчезают, как по волшебству.
Его поцелуи становятся жёстче, глубже, как будто он не хочет отпускать меня, и я тоже не могу отпустить его. Моя спина касается стены, и в голове мелькает мысль, что мы где-то на грани — грани, которую я боюсь переступить, но в то же время… хочу.
— Признай, ты ревновала, — произносит он хриплым голосом, дразняще прикасаясь губами к чувствительному месту за ухом.
— Нет, — шепчу я упрямо, хотя сама чувствую, как это смешно звучит в такой момент.
— Ты врёшь, — усмехается он, снова целуя меня так, что я забываю о словах.
Мирон медленно сползает губами к моей шее, и я чувствую, как мои ноги начинают подкашиваться. Его руки уверенно скользят по моим бёдрам, когда он опускается передо мною на колени.
Я понимаю, что всё, что я могла бы сказать или сделать, уже не имеет значения. Это больше не про слова. Он уже давно сломал все мои барьеры, и теперь, кажется, делает, что хочет.
А я позволяю….
— Признай, — шепчет он, цепляясь пальцами за резинку моих спортивных штанов.
— Чёрт возьми, — выдыхаю я, понимая, что мне больше некуда деваться. — Да, ревновала.
— Вот так-то, Кошка, — улыбается Дорофеев, и в его глазах я вижу не просто победу. Там что-то большее — нежность, забота, страсть, всё вместе. Я теряюсь в его взгляде.
Дальше говорить я уже не способна. Когда Мирон стаскивает с меня штаны вместе с трусиками, я делаю глубокий вдох и откидываюсь затылком на стену, прикрыв глаза. Моё тело поддаётся полностью, а мысли исчезают. Всё, что я чувствую — это его руки и его язык.… там..
Мне нужна какая-то опора. Уцепиться за что-то, чтобы почувствовать, что я всё ещё на месте, что меня не снесло в пропасть бурной рекой.
Я пытаюсь ухватиться пальцами за стены, но они скользят, а ногти оставляют царапины на недавно поклеенных новеньких обоях.
Ну да и плевать сейчас мне. Всё равно.
Если бы Мирон не держал меня крепко за бёдра, я бы уже давно свалилась.
Я шепчу что-то бессвязное, ловлю ртом воздух, пока Мирон выделывает своим языком нечто такое, отчего меня начинает трясти. Колени сводит судорогой, я рефлекторно пытаюсь сжать их, но Дорофеев удерживает, сильнее только разводит.
К движениям его языка присоединяются пальцы. Сначала он гладит меня ими, а потом и вовсе ныряет внутрь, заставляя вскрикнуть. Низ живота наливается тяжестью, внизу ощущается горячее покалывание, во рту всё давно пересохло.
То, что он делает со мною — слишком откровенно.
Слишком — как и сам Дорофеев.
В какой-то момент он по особенному засасывает клитор, делает точечное движение языком, и я взрываюсь.
На искры, на осколки, на молекулы….
Кажется, что всё вокруг вращается, стены сходят с мест и вот-вот обрушатся на меня, на нас.
