Я стучу костяшками пальцев; оба мгновенно вскакивают, и — приятно осознавать, что я могу удивлять; впрочем, мои ноги тут же укутывают пледом, сажают в самое глубокое кресло и мастерски готовят слишком ранний завтрак. Выглядит это космически: Шахимат одно за другим подбрасывает яйца, а Зомбий Петрович на лету рассекает их пополам огромным тесаком, складывая скорлупки в свободную ладонь. Сковорода тут же, посреди комнаты, на какой-то подозрительной жаровне; специи Шахимат щедро сыплет из расписного кисета, и могу поклясться, что они разные. Из одного кисета — разные. Я ловлю себя на том, что любуюсь их движениями, приоткрыв рот.
— Ничего,— бормочет Зомбий Петрович,— застрянешь тут на пятьсот лет — и не тому научишься.
Пятьсот лет. На днях это число уже звучало. Да, зарплата, которую мне не видать, наверное. Не везёт мне с зарплатами, мы с ними по разные стороны баррикад.
Ветчина. Свежая и ароматная — чувствую запах за два с половиной метра, и мои ноги против здравого смысла уже согреваются, хотя плед совсем тонкий, а колготки вообще условные. Когда я начну следить за своим здоровьем?
И ещё свежий ароматный хлеб. Такой, с хрустящей корочкой, только что из печей, и у меня в голове образ средневековой германской матушки, пекущей хлеб на всю свою немецкую ораву; только бы молока не давали, я его терпеть не могу; но нет: крепкий чай, и туда ещё немного рома, и моим ногам совсем тепло.
Я благодарно жую и довольно жмурюсь.
— Почему всё так странно? — спрашиваю я. Умнее вопросов мне в голову не приходит.
— Тут у вас какое-то всё застывшее,— так же непонятно отвечает Шахимат.— Вот мы уже тут давно. Ещё тебя не было, и ничего этого не было.
— И учимся делать яичницу по-пиратски,— добавляет Зомбий Петрович.
— А вас как на самом деле зовут?
— Лисарасу, я баск.
Я киваю: очень приятно. Басков у меня знакомых ещё не было.
— Вы очень древний? — почему-то спрашиваю я.
— Семьсот пятьдесят четыре. Кажется.
Сейчас я готова поверить чему угодно.
— И вам, наверное, не меньше? — это я уже для Шахимата.
— Чуть поменьше. Но ненамного. Разница в возрасте, конечно, у нас с вами чуть больше, чем вы предполагали.— Он усмехается, но как-то грустно.
— А мне было бы даже любопытно,— слишком смело говорю я и тут же густо краснею.— Ну, то есть…
— Вот этим вы мне и понравились. Отсутствием ложных предпосылок и чувственной натурой.
— Опять охмуряете,— укоризненно рассмеялась я.— Мне сейчас слишком хорошо под одеялкой, на страстные подвиги меня уже не уговоришь.
— Вы бросаете ему неосторожный вызов, минья сеньорита,— заметил Лисарасу.— У Шахимата слишком много кровей намешано, и путь его устилает слишком много покорённых женских сердец и лон.
Я фыркнула.
— Ну вот теперь я из спортивного интереса буду первой, на кого чары не подействуют.— Помолчав, я добавила: — А вообще любопытно. Про вас послушать побольше.
— В понедельник,— серьёзно ответил Шахимат.— У вас семь уроков подряд, вы дьявольски устанете, я поведу вас в маленький погребок с отличными винами, напою и накормлю, и вы, задумчивая, будете слушать…
— …Его очередные сказки,— завершил Лисарасу. Когда я узнала его имя, он перестал мне напоминать посланца из склепа. Вполне обычный мирный баск возрастом в семь с половиной столетий.
Шахимат улыбнулся и протянул мне бокал:
— Это пунш. Не хочу, чтобы вы расхворались.
Мне нравились его старомодные обороты в речи.
7.
В детстве от утра до вечера целая вечность. Ясное летнее утро, можно бегать бесконечно всюду, до обеда успеть столько дел, сколько звёзд на небе не бывает. Проголодаться отчаянно, но не признаваться себе в этом. И вечер плавно уходит в ночь, и каждый день — бесконечен, словно смотришь на него с высокого утреннего холма.
Подрастаешь, и от утра до вечера три вздоха и две чашки кофе. Ничего не успеваешь, только пытаешься успеть. Ночь наступает, едва утро закончилось.
Но не тогда, когда чего-то ждёшь.
У меня не семь уроков, шесть. Последний отменили: весь класс уехал в театр, как в старые времена.
Выжатый лимон по сравнению со мной бодр и свеж. Но я упрямо хожу по коридорам и пустым классам, меловым и юрским, ожидая непонятно чего. Зачем мне это? Спина болит: весь день на каблуках; ноги хотят в ванну и массажа; ничего этого им всем не светит. Прошёл уже час. За окном темно, и я сижу в пустом классе с выключенным светом.
Не хочется ничего. Более того: совсем ничего. Уснуть бы прямо тут.
За плечо меня трогает сторож: и правда уснула.
Иду домой, понурая.
На полпути разворачиваюсь и едва ли не бегом — в рабочий район; дом 177, запыхавшись, на второй этаж, налево; пустые комнаты; даже дверь неплотно прикрыта. Словно давно, давно тут никто не живёт.
Я села на корточки и, не в силах сдерживаться, заплакала. Какая я наивная, доверчивая, пустоголовая и легкомысленная дурочка!
