— Как вы могли нас бросить?
Дурные вести разлетаются мгновенно, ясное дело.
Хуже того: за полчаса до того я стащила с себя чулки и уложила их в сумочку, чтобы прогуляться босиком по отмели на Нижней Банке — вода ледяная, и мои ноги по щиколотку были предательски более розовыми, чем привычно бледными. Это, как ни странно, чтобы освежить голову после разговора в «Таинственном погребке».
Мы договорились с девочками, что они приглашены ко мне на чай в субботу, и их лица сразу расцвели. На самом деле, было бы предательством бросить моих учеников насовсем.
Я пришла домой, включила музыку, разделась до состояния бразильской карнавальной танцовщицы — в тот момент, когда танцы становятся особенно жаркими — и принялась за уборку.
Не понимаю, как мне его голос мог казаться высоким. Скорее мягкий? Иногда резковатый, порой вкрадчивый, но высокий — нет, вряд ли. «Кристина, вы ведь не поверите, если я скажу, что я капитан межзвёздного корабля, заплутавшего во времени? Что я просто жду, пока придёт то время, когда я родился, а пока приходится коротать дни, ухаживая за молоденькими учительницами». У меня по рукам и ногам пробежали мурашки. Я представила тембр его голоса, как если бы он говорил по-французски. Околесицу всякую говорил, прошу заметить, просто чтобы меня развлечь. «Я знаю, кажется, четыре или пять десятков языков. И звать меня на самом деле Мигель, я в прошлом ещё и пират-корсар». Я тихо смеялась, чтобы скрыть смущение и другие неприличные ощущения. Особенно приятен тембр голоса как раз в нижней части диапазона. Мурашки совсем сошли с ума, и я накинула рубашку. Через час комнаты блестели, и я в самой замысловатой позе устроилась на диване, укутавшись в рубашку и укомплектовавшись книжкой. Правда, строчки читались через одну-две, наползали на мысли и поддавались им, так что я сварила бразильский же кофе и медитативно выпила его. Нельзя поддаваться весне настолько. Весна хороша и сама по себе.
5.
— Увольняетесь? — спросил Деревянко, заглядывая в комнату отдыха.— Ну-ну.
Я и не думала, что в школе у меня накопилось столько вещей. Чашка, электрический чайник, банка с кофе, журналы, ручки, два блокнота, полотенце, бальзам для губ, ложечка для обуви — терпеть не могу смятые задники у туфель,— книги, фоторамка без фотографии (весенний подарок), туалетная бумага, мятные леденцы, набор пластиковой посуды и что-то ещё. Появилось большое искушение раскрыть окно и вытряхнуть всё это наружу, и забыть тут же. А ещё лучше — кидаться в Деревянко, укрывшись за рукомойником. Не любила я его с младших классов и до окончания школы. Я кивнула ему, сдержав порыв.
— Послушайте, вы, кажется, учились у нас в школе?
И почему у всех физруков такая хорошая память?
— Некоторое время,— осторожно отвечаю я.
Одиннадцать лет — это ведь некоторое время, я не сильно лукавлю.
— А это не вы с Тепловой и Светлицыной заперли в шестом классе Любу Мишину в кладовке? А её вещи покидали за окно?
Я улыбаюсь и качаю головой:
— Не припомню такого.
Надеюсь, это прозвучало достаточно убедительно. Деревянко покачал головой и ушёл. Я вздохнула. Я совсем не любила эти воспоминания. Теплова и Светлицына действительно решили проучить Любу за постоянные доносы, хорошо напугали, но не более: через час попросили завхоза сходить за новыми моющими средствами, и он нехотя пошёл в кладовку, отругав Любу, что забралась куда не следует. Я присутствовала только для того, чтобы Теплова со Светлицыной меня не начали ненавидеть; они были идейными борцами, а сейчас обе замужем, одна в Бельгии, другая в Брянске. Да, и было это в седьмом классе, тоже весной.
Набив два огромных пакета до отказа, я вызвала такси, отвезла вещи домой, надела джинсы, курточку и кроссовки и отправилась гулять. Смешанное настроение: мне до предела надоела школа, но было грустно бросать тех учеников, которым было со мной по-настоящему интересно, и все эти воспоминания…
— Мне кажется, вы грустите,— сказал Шахимат, как обычно, появившись из нуль-пространства.
Я вздрогнула и сказала резко:
— А мне кажется, вы за мной следите.
— Я? — он выглядел растерянным.
— И дня не проходит, чтобы я вас не встретила — в самых разных местах.
Шахимат немного помолчал, но ответил:
— Если вам моё общество не очень приятно…
— Представьте себе, я иногда хочу побыть и в одиночестве.— Это была только отчасти правда. Школа и постоянное общение утомляли, но не до такой степени.
Шахимат приподнял шляпу и, ни слова не говоря, ушёл в сторону аллей.
Я стояла и смотрела ему вслед.
Парочка подростков иронически на меня посмотрели, проходя мимо, и что-то съязвили вполголоса, давясь смехом.
6.
С моей позиции весь путь Шахимата прослеживался великолепно, но на слежку я потратила почти четыре часа. Он словно никуда не торопился; словно намеревался прожить десять жизней, и пока неспешно смаковал только первую из них.
Он посидел на скамейке в аллее, потом прогулялся вдоль реки, не менее часа пил кофе на открытой террасе «Элюзиона», а потом пешком направился в сторону южных кварталов.
Я тихо следовала за ним, отставая на два-три дома.
