Учительница нежная моя полностью

Так что извини, браток.

Восхитившись, Ярослав походил, подумал и в итоге выдавил:

Ладно, выпьем в день рожденья

Нашей армии родной

И помянем плац, хожденье,

Да у знамени конвой.

Тем временем полк заранее начали готовить к праздничному параду 23 февраля. С утра до вечера все шесть учебных рот, сменяя друг друга, шагали по плацу в колоннах по пятеро.

4-я рота особенно усердствовала. Вернее, ее командир Зотов. Засидевшийся в капитанах, он рвался в майоры. Поэтому часами гонял роту от одного края плаца к другому, добиваясь идеальной выправки. Ярослав со своей строевой нескладностью был ему как кость в горле. Зотов высматривал, выцеливал его в строю, то и дело прикрикивая: «Молчанов, сонная муха!» «Четче, рядовой Молчанов!» «У кого там нога болтается, как привязанная, у Молчанова?»

Зотов мог даже строй остановить из-за него. Или, что гораздо хуже, отменить перекур ("Скажите спасибо Молчанову") и погнать роту по плацу на второй круг.

Было и несколько марш-бросков, каторжных, изнурительных. После одного из таких адских испытаний рота приплелась в казарму на заплетающихся ногах. Пришлось выжимать не только всю одежду, но и вещмешки. У Ярослава в голове мутилось, он не помнил, как добежал. Даже спортивный Игорь вяло чертыхался.

А наутро в «поэтической» кабинке появились такие перлы:

«Мы будем жить…», – твердил, роняя влагу.

Роняя пот с пронзенных солью губ.

«Живей! – гудел сержант. – Прибавить шагу».

И кто не прибавлял, был просто глуп.

Те дни, те штурмовые километры,

Тот полк, рванувший ночью из казарм,

Когда бросалась пыль с рычащим ветром

Навстречу обезумевшим глазам,

В меня всадились, как кусок железа,

Отяготив дыхание моё.

Я не зверел, не ныл и вен не резал,

Но сознавал, что там мы все – «сучьё».

– Старик, ты гений! – бросился Игорь из туалета к Ярославу.

Тот распрямился с сапогом в одной руке и гуталином в другой.

– Ты о чем?

– Твои последние стихи в сортире – это сильно.

– Какие стихи?

– Ну, вот эти: «В меня всадились, как кусок железа…»

– Погоди, я думал, это твои.

Минуту они шутливо подкалывали друг друга, Игорь даже вспылил и обиделся. Побежал в туалет сличать почерки. Вернулся озадаченный.

– Черт его знает, в самом деле не твоя рука.

Через день они вычислили автора. На теоретических занятиях бойцы конспектировали доклад Бокова о боевых параметрах танка Т-72Б. Логвиненко приказал Игорю собрать конспекты и отнести на проверку ротному Зотову. Улучив момент, Игорь пролистал все конспекты. Почерк одного бойца показался ему похож на чириканье в туалетной кабинке. Игорь рассказал Ярославу, тот рассмеялся.

В авторство этого парня не верилось, хоть убей. Миша Александров производил впечатление непроходимого дурака. Громче всех ржал над идиотскими шутками. Бахвалился богатыми приключениями на гражданке – пьяными загулами, разнузданными драками. Он был сутул и несимпатичен: грязные зубы, длинный, как у вальдшнепа, вечно шморгающий нос.

Игорь сцапал его на выходе из левой кабинки. Мишка отпирался, отнекивался. Но его разоблачали свежие строчки, выведенные на стенке:

Мы все, мы все не стоим слишком много,

Когда наперебой шаги гремят,

И впереди бездонная дорога,

И за спиной проклятый автомат.

Так мы бежали. Сзади кто-то харкал

И умолял сержанта не звереть,

Когда приклад в затылок хрустко шваркал,

Казалось мне, он жаждал умереть.

О, кто же он? По стону разве вспомнишь,

Когда в твоей башке идет война,

Когда и сам ползешь, едва не стонешь,

И горло рвет медовая слюна!

Гримасы сбоку, спереди и сзади,

У самых крепких рты, как у рабов.

Как жаждал я избавиться от клади,

От этих душу стиснувших оков!

Штык-нож, подсумок – колкие, собаки.

Противогаз мне печень всю разнес.

Мы создали иллюзию атаки,

Когда полроты умерло всерьез…

Игорь сунул руки в его карманы и вытащил карандашный огрызок.

– А вот и перо нашего Пушкина.