Ярослав отрешился. Машинально махал лопатой и бросал хлам куда сказали. Главное – случайно не попасть в кого-нибудь. Иногда лопата загребала крысиную тушку с торчащим из мусора хвостом, куски стекла или проволоки. Он не особо задумывался, что это. Лишь раз нагнулся – показалось, что на лопате блеснули 20 копеек. Но оказалось, крышка от пивной бутылки.
Он не заметил, как сержанты объявили перекур. Народ пошел греться у разведенного костра. Только Ярослав продолжал орудовать лопатой. Его позвал Игорь, он снова не услышал. Ушел в воспоминания о Жене, в мысленные диалоги с ней. «Ты можешь объяснить?» «Если бы я могла, то написала бы». «Напиши, я пойму». «Нет, мне сложно». «А ты попробуй». «Боюсь тебя огорчить». «Ты уже меня огорчила, не приехав на присягу». «Я не уверена, что ты меня поймешь». «Я пойму. Но чтобы понять, я должен видеть тебя, слышать твой голос. Я скучаю по твоему голосу, по рукам, по запаху твоему, Женя!» «Я тоже. Но наверно, уже не так». «Из-за гитариста?» «Ммм». «Из-за него?!» «Ииии». «Из-за этого …?!!»
С каждым вопросом, с каждым словом Ярослав вкладывал все больше мощи в свои движения. Загребал – швырял. Ожесточенно, почти свирепо. Не слышал ничего, кроме голосов внутри себя.
Из подъехавшей "Волги" вышел Сысоев. Зотов скомандовал строиться. Полковник пошел было к двум шеренгам солдат, но замер. Повернул голову к усадьбе.
Одинокий скрежет лопаты поразил его. Он быстро зашагал к бывшей обители Скаровичей. Заглянул в проем окна.
Задержать движение лопатой Ярослав никак не мог. Груда штукатурки с лохмотьями дранки и тряпья полетела в командира части. Сысоева обдало пыльной волной, стукнуло в грудь россыпью камней. Папаха съехала набок, на петлице что-то повисло.
Он плевался, кашлял и матерился. К Ярославу подскочили, отобрали лопату, пнули. Были бы рядом наручники, непременно надели бы. Логвиненко зашептал ему в ухо какое-то злобное обещание.
– Тебе конец, – злорадно булькнул рыжий Семёнов.
Сысоев тем временем приказал строиться. Отстранил Зотова и вразвалку пошел к бойцам.
– Равняйсь, смирно!
Все замерли. Сысоев что-то сказал Зотову. Тот скомандовал:
– Курсант Молчанов, выйти на три шага!
Ярослав вышел.
Полковник подковылял к нему. Ярослав ожидал удара наотмашь, срыва погон. Но вместо этого Сысоев вдруг ласково обхватил его за плечи. Притянул к себе.
– Молодчина, сынок. Трудяга.
И отстранился, горделиво оглядывая Ярослава с головы до пят, словно скульптор свое творение.
– Так держать, курсант Молчанов. Увольнение вне очереди!
Повисла тишина.
– Товарищ полковник, а можно и мне в вас чем-нибудь швырнуть? – изобразил юродивого Миша Александров.
Все заржали.
– Отставить! – рявкнул Зотов.
– Служу Советскому Союзу, – пробормотал Ярослав.
– Чего мочалу жуешь? – насупился Сысоев.
– Служу Советскому Союзу! – проорал Ярослав, сдувая с погона Сысоева остатки дряни.
На следующее утро все ушли на занятия, а он стал готовиться к увольнению. Гладил парадную форму, чистил ботинки. В кармане было немного денег. Выбравшись в город, он собирался сходить в кафе. Может, еще хватит на кино. В крайнем случае, можно просто пошляться по Жесвинску. День выдался солнечный. Повезло.
На выходе из казармы он наткнулся на посыльного с КПП. Тот заголосил:
– Молчанов! Молчанов!
– Это я, что случилось?
– К тебе приехали. Беги на КПП, ждут.
Ярослав на секунду остолбенел. И понесся вниз.
"Женя!" – безостановочно колотилось в висках.
Fructus temporum
17
Она стояла на противоположной стороне улицы. Спиной. То ли разглядывала объявления на столбе, то ли щурилась на отдаленную трубу ТЭЦ, курившуюся белым дымом.
Ярослав видел только спину. Незнакомое карракотовое пальто с белым меховым воротником. Вязаная шапка, округло обнявшая голову. Сапоги на высоких каблуках. Странно, Женя не любила высоких каблуков.
«Хотя все могло измениться после знакомства с гитаристом», – подумал он.
Уже перейдя через дорогу, он отметил, что она поправилась. Вернее, бедра раздались. Но главное, этого яркого пальто он на ней никогда не видел. Откуда деньги? Ах да, гитарист…
Он подошел к ней вплотную, коснулся плеча.
– Женя.
И понял, что ошибся. Это какая-то другая девушка.
Он отступил, забормотал извинения, поправляя шапку. «Ничего, просто пройдусь погуляю. Идет солдат по городу, по незнакомой улице…»
И вдруг услышал за спиной:
– Ярослав.
Встал, раз-два. Развернулся через левое плечо, как учил Логвиненко.
– Это я. Ирина Леонидовна.
Она зачем-то сняла шапку, словно теперь он мог ее не узнать. Густые волосы рассыпались по меховому воротнику.
Она говорила другим голосом. Совсем не учительским. Ярослав ничего не понимал. Он был ошарашен, растерян. И вместе с тем… странно рад.
