Ярослав молчал. Со смешанными чувствами смотрел на эту сумасшедшую.
– Да-да, не удивляйся, – продолжала старуха. – Ты мой внучатый племянник. Я старшая сестра твоей бабушки Тамары.
– Вы?
– Разве Тамара тебе ничего не рассказывала обо мне?
– Нет.
Старушенция рассыпалась тихим смехом. Заглушаемый платком, он звучал несколько зловеще.
Странно, подумал Ярослав. Его покойную бабушку действительно звали Тамарой. Неужели сестра? Но откуда? Хотя кто её знает. У бабушки были какие-то сестры, про которых она что-то рассказывала. Даже фотографии какие-то показывала, но он был ребенком, плохо запомнил.
Но почему она вдруг здесь? Как узнала, что он служит в Жесвинске?
– Я живу в этом городе, – словно отвечая на его мысли, сказала старушка. – Я много о тебе знаю, Ясенька. Тамарочка мне много писала о тебе в своих письмах. Ты был ее любимый внучек.
Она стала рассказывать о его бабушке, какие-то захолустные истории из коммунального прошлого. Какой-то молодой офицер НКВД, в которого обе были влюблены, духовой оркестр в парке, многолюдный каток.
А потом Нану репрессировали, и Тамаре пришлось ее «забыть». Через двадцать лет они встретились. Обе уже были совсем другими: у одной семья и дети, у другой язва и ревматизм. Но первая счастливая умерла в 67 лет от рака, а вторая несчастная живет до сих пор.
– Мне скоро 80, а я все живу, живу. Ну, пойдем, – сказала она ему.
Он пошел, а она поехала. Старуха говорила без умолку. Пару раз она вцеплялась в него своей судорожной рукой в варежке. Ярослав напрягался и улыбался. Пару раз помог ей перевалить через высокий бордюр. А так она довольно бодро крутила колеса.
На улице было ветрено, солдатская шинель грела слабо. Так что он даже обрадовался, когда дорога пошла в гору, и появилась возможность согреться, толкая коляску.
Они ползли вдоль серого забора какого-то глухого предприятия, очевидно, засекреченного, с грозной колючей проволокой наверху. Старуха командовала, куда ехать. Они свернули вбок и внезапно оказались в квартале с двухэтажными старыми домиками. Бараки, вросшие в землю. Рядом с полусгнившей лавочкой торчала водяная колонка – облезлый столбик с хоботком. Невзирая на мороз, пахло прелыми помоями.
– Здесь! – бодро махнула рукой старуха в сторону кривого одноэтажного домика.
Обгрызенная штукатурка, коряво-размашистые надписи на стенах. Самая приличная надпись бахвалисто разлезлась гармошкой: "Район Кулаковка – сила! Заходи не бойся, уходи в соплях".
Шаткое крыльцо дома пугало. Ярослав кое-как втащил коляску с бабулей по ненадежным ступенькам. «Как же она сама сюда взбирается? Соседей просит?» – подумал он, озираясь.
Окрестные домишки казались безжизненными, у одного были выбиты стекла. Видимо, этот район шел под снос и уже был частично расселен.
В доме старухи пахло затхлостью и сырым деревом. В середине комнаты стояло ведро, с потолка в него плюхались увесистые капли.
– Проходи, не стесняйся, – любезно проворковала старуха, катя по выцветшему половику.
– А где включается свет? – спросил он.
– Света нет, отключили. Уже три дня ремонтируют. Так и живу, как крот, все никак свечи не куплю.
Ярослав присел на деревянный стул. Тот скрипнул и покосился. Пришлось крепко упереться в пол ногами.
В глухом полумраке угадывались очертания большого комода и рельеф громоздкого шкафа. Где-то в углу виднелось старое трюмо. Старуха подъехала к углу, где у нее висела какая-то занавеска, что-то там поправила. Она так и не сняла свой платок.
– Давно вы здесь живете? – спросил Ярослав.
– Давно.
– А как вы узнали, что я служу в этом городе? Мама написала?
Она захихикала.
– Нет, твои родители не знают, что я живу здесь.
– Тогда как же…
– Мне приснился сон. Вчера я увидела тебя. В военной форме. Точь-в-точь таким, какой ты есть.
Она снова захихикала.
«Сумасшедшая, – подумал Ярослав. – Почему она не снимает платок? Мерзнет?»
Мелькнула ужасная мысль, что она может быть чем-то больна. Например, проказой. Ярослав однажды видел прокаженную тетку в окне машины с надписью «Лепрозорий». Тетка смотрела в окно и была точно так же закутана в платок.
– Кушать будешь? – спросила бабуся. И, не дожидаясь ответа, порулила куда-то вглубь дома: – Сейчас, сейчас. Я испекла коржики и пирожки. Ты с чем больше любишь, с творогом или капустой?
Ярослав хотел ей помочь. Но почувствовал, что устал. Три наряда по роте и бесконечная маршировка на плацу (жертвоприношение к грядущему 23 февраля) кого угодно вымотают.
Чувствуя истощение, он положил голову на стол. Дерево приятно холодило ухо и висок. Он закрыл глаза.
«Да нет, никакая она не больная. Просто ей холодно. Всем старым людям холодно. Тем более в этом погребе. Как она здесь живет? За какие грехи ее сюда засунули?»
Его разморило совсем.
– Ты устал? Приляг, – услышал он нежный голос откуда-то из глубины, словно из колодца.
Он сам не понял, как оказался на диване, изрядно продавленном и оттого горбатом. От ветхого покрывала пахло старой пылью.
