– Тебя впрямую спрашивают, как в двоичной азбуке: единица или ноль, сучок или камень, да или нет, пойдешь ты за него или…
– Но я его даже не знаю!
– Вот и скажи ему, что хочешь устроить смотрины!
Чуть позже вечером, сразу же после моего ухода, Ксавьера водрузила на макушку своей елочки у дома золотистую пику.
И я так понял, глядя из своего домика, что это как бы означало «да».
А на следующий вечер был Сочельник.
И в подступающей синеватой мерещи на нашу улицу из Леса вдруг прилетела огромная стая птиц: снегири, синицы, сороки, дятлы, свиристели, клесты. Практически все, кто не улетает зимой в теплые края и остается зимовать в наших широтах.
В какой-то момент они в воздухе построились в затылки друг другу, а потом стали с равными промежутками нарезать круги вокруг той самой Ксавьериной елки против ее дома. Зрелище было впечатляющее!
Многие жители нашей улицы высыпали на тротуары и стали смотреть на представление. Птичкам, отнюдь не механическим, слегка претило столь близкое соседство с котами – кто знает, вдруг мы не сдержимся и дадим волю своим инстинктам, – однако они терпели и продолжали плясать в воздухе вокруг елки.
Сама виновница торжества, Ксавьера, смущаясь и жеманясь, вышла на крыльцо своего домика и тоже начала любоваться происходящим.
Потом птицы поднялись чуть выше и стали наворачивать круги над самой макушкой ели.
И тут, откуда ни возьмись, вдруг появились зайцы: штук семь или девять. Они взялись за лапы, образовали хоровод и принялись водить его вокруг рождественского древа.
Многие зрители и сама Ксавьера захлопали в лапки.
И, наконец, явился, как видно, самый главный претендент и герой-любовник: заяц-русак – огромный, мощный, белый, с черной подпалиной. Непонятно, где он достал музыкальный инструмент, только в руках у него оказалась гитара. И он запел хрипловатым, низким, сексуальным голосом:
Кролики танцевали вокруг елки в одну сторону, птицы носились – в другую.
Жители деревни, стоя на заснеженных тротуарах, улыбались, махали лапами и аплодировали.
Ксавьера была смущена и впечатлена.
Потом главный кролик закончил петь, подошел к ней и, преклонив колено, протянул ей золотой перстень. Бог его знает, где он нашел его в своем лесу. Но факт тот, что Ксавьера его с благодарностью приняла.
Сало Алена приготовила с вечера. Надо птиц полезной омегой‑6 подкормить, а то в такую холодину семечками сыт не будешь.
Синички суетились у подъезда – чирикали, ждали свою кормилицу. Алена натянула теплые штаны (коленки беречь надо), накинула старый дочкин пуховик и вышла в студеный воздух.
Крещенские морозы нагрянули досрочно, до Рождества. Воздух дрожал ледяным маревом, дворник Фарух обрядился в тулуп и балаклаву. Недоброжелатели из подъезда ворчали, что Аленины питомцы разносят птичий грипп и загадили весь козырек, но Фарух против кормушек не возражал. Сейчас тоже – отставил лопату, помог развесить на деревьях в палисаднике кусочки сала на нитках. Синицы с восторгом облепили угощение. Дворник улыбнулся:
– Жаль, мне свинину нельзя.
– Держи тогда карамельки. – Алена протянула полную горсть.
Дешевые, но очень вкусные, в ближайшем магазине набрала на распродаже.
Пробовала малышей во дворе угощать, но мамаши одергивали:
– Не надо наших детей дешевой химией травить.
А Фарух просиял:
– Спасибо тебе, Алена Андреевна.
Она всегда старалась сделать приятное – и людям, и птицам. Жаль, радовать особо некого. Муж давно умер, дочка далеко, родственников нет.
Когда-то будильник всегда стоял на шесть тридцать утра. Сейчас, на пенсии, разнежилась, поднималась в девять. Двор пуст, все при деле, учатся, работают.
Только Макаровна с первого этажа форточку приоткрыла, зовет:
– Зайди!
По документам они почти ровесницы, обе пенсионерки. Но если соседка давно и неумолимо признала себя старухой, то Алена причитания о болячках и скорой смерти терпеть не могла. Если изредка хворала, крепилась, не жаловалась никому.
Впрочем, ее возрастные проблемы с бедами Макаровны и не сравнить. У той артроз четвертой степени, ходит с трудом, боли мучают постоянно.
Вот и сейчас завела:
– Ох, Аленка, плохо мне! Ночами не сплю, до туалета еле ковыляю. От Маруськи – помощи никакой.
Постоянная песня. И несправедливая. Макаровна жила с дочкой Марусей, и та матери служила беззаветно. Ухаживала, исполняла все капризы, искала хороших врачей, квоту на протезирование сустава пыталась пробить.
Алена Андреевна ее жалела. Девушка давно на выданье. Надо личной жизнью заниматься, а не вокруг капризной старухи целыми днями прыгать. Но Макаровна считала: дочь она вырастила, выкормила, в институт «поступила», так что та должна теперь отдавать ей долг.
Жаловалась с лицом скорбным:
– Боли у меня адские, прошу какой день Маруську лекарство редкое достать – до сих пор не соизволила! И на Рождество в церкву вести артачится. Неблагодарная!
Взглянула просительно:
