Марков смотрел на ставшее хмурым лицо Рокоссовского… «Он же волнуется, конечно, это он на полковника… конечно, он волнуется из-за этой новости, что привез полковник, какой-то важной, наверное, новости, потому что Рокоссовский сейчас…» — не очень ясные мысли встревожили Маркова. Все было так хорошо, маршал был веселым, он же совсем простой, нет, не простой, он совсем, конечно, не простой, но ведь видно, что он любит, когда возле него люди, он не любит, наверное, одиночества, и люди его не боятся, ни Зина не боится, ни эта повариха Лида… Но приехал полковник и… То чувство, которое Марков смутно ощущал, находясь с маршалом и командармом, — чувство непривычной, удивительной
Марков стоял у книжной полки и не знал, что ему сейчас надо делать, — может, выйти из этой теплой комнаты, в которой ощутимой становилась еще неведомая Маркову тревога?.. Или Марков должен остаться?.. Он вздохнул и посмотрел на командарма.
— Полковник, у вас такой таинственный вид, словно вы служите в Третьем отделении собственной его величества канцелярии… — Никишов добродушно усмехнулся, и Марков понял, что командарм тоже знает о волнении Рокоссовского.
— Ну, так почему меня надо разыскивать? — сказал Рокоссовский.
— Получена директива Ставки, товарищ маршал. Мне не дали текста, приказано запомнить и доложить вам. По ВЧ[1] начальник штаба не решился…
— Снимите шинель, Николай Викторович, — сказал Рокоссовский, садясь в кресло. — Здесь не холодно…
Полковник снял шинель, папаху, пригладил ладонью темные длинные волосы, глянул на Маркова.
— Разрешите, товарищ полковник? — Марков взял шинель и папаху, пошел в угол библиотеки, положил на диван.
— Ну, Николай Викторович… колотите нас новостями. Сядьте.
Полковник, улыбнувшись виновато, сел.
— Я выехал через пятнадцать минут после получения директивы. Член Военного совета приказал мне…
— Николай Викторович, я уже понял, что новость важная, — негромко сказал Рокоссовский.
— Виноват, товарищ маршал.
— Докладывайте, Николай Викторович. И сядьте вы, бога ради, удобнее…
Полковник сел на стул подальше, ослабил ноги.
— Приказано, товарищ маршал, передать в распоряжение Третьего Белорусского фронта четыре наши армии… — Лицо полковника было спокойным, но понял Марков: многое бы отдал полковник, чтобы на его месте сейчас был другой.
Рокоссовский закурил. Поискал глазами, куда бросить спичку. Никишов подошел к письменному столу, подвинул мраморную пепельницу.
— Спасибо… — Рокоссовский бросил спичку в пепельницу, поднялся с кресла, подошел к окну, стал смотреть на голые ветви березы, почти касавшиеся стекла.
Колотилась кровь в висках Маркова. Он видел в шести шагах от себя бледное, с едва проступившей седоватой щетинкой на подбородке, лицо маршала — не так молод он, как показалось Маркову при встрече у колонки…
— Надо было ожидать… Припекло генштабистов, — негромко проговорил Рокоссовский, повернулся к полковнику. — Какие именно, Николай Викторович?
— Пятидесятую, Третью, Сорок восьмую и Пятую гвардейскую танковую, товарищ маршал.
Папироска Рокоссовского потухла. Он швырнул ее в форточку.
— Давайте обедать, — сказал он, и полковник сейчас же поднялся, подвинул стул к столу.
— Закусим новость, — сказал Никишов.
Рокоссовский улыбнулся.
— Черт возьми, Николай Викторович, не могли вы явиться на десять минут позже…
— Штабников хлебом не корми, дай только возможность расстроить начальство перед самым обедом. — Усмехнувшись, Никишов подошел к столу. — Не ожидал от вас такого коварства, Николай Викторович.
— Начальство не расстроено, — сказал Рокоссовский. — Этого решения Ставки давно я ждал, делишки-то в Восточной Пруссии не из веселых… После успехов в Белоруссии кое-кто из москвичей начал думать, что немцу крышка, а он еще живой, подлец…
Никишов глянул на Маркова.
— Всеволод, проскочи к Лиде, пусть еще тарелочку для гостя…
— Благодарю, товарищ генерал, — торопливо сказал Ярцев. — Перед отъездом я… Благодарю.
— То-то смотрю — голодные генералы сытого полковника не разумеют, — улыбнулся Никишов.
Рокоссовский неторопливо помешивал серебряной ложкой борщ.
— Красивая вещица… Понимали господа арийцы толк в сытой жизни, мастера, мастера о своем брюхе позаботиться… Позавчера у Павла Ивановича Батова был, рассказывал он, как одного сержанта на комсомольском собрании парни расчехвостили, в вещмешке нашли бронзовую статуэтку нимфы. Шумят: «Голую немецкую стерву на своем горбу гвардейцу таскать — да такого позору в нашем полку не видели!» До слез парня довели…
— Русский солдат никогда барахольщиком не был, слава богу, — сказал Никишов. — Все богатство — чистая рубаха в мешке, для большого боя главный запас.
Рокоссовский глянул на Маркова.
— Жалеете о своем взводе, Марков?
— Так точно, товарищ маршал.
