— Ну? — сказал подполковник, подсев поближе к Коробову.
— Струсил я, Валентин Тимофеевич. Гимнастерку снял, надел мундиришко… Я думал, что…
— Кризис готовности — типичный случай. Ну, если ты уже перегорел, то теперь будет легче, Володя. Легче, легче… Будем считать, что после удара финкой ты почувствовал спокойствие, да, да… Якорь поднят, граф Толмачев срезал свои погоны той же финкой, бросил ее в траншее — и…
— А все-таки страшно…
— Так и должно быть. Без страха наш брат не работает. Так, Павлович. Погоны твои уже лежат в траншее, финка — тоже. Сейчас посмотришь на лицо немца… Запомнишь… Когда при твоей ситуации убивают человека — лицо его запоминают навсегда.
— Это я понял, Валентин Тимофеевич. Ты… не говори Сергею Сергеевичу про гимнастерку…
— Надо, Володя. Для тебя надо. То, что сам о слабости рассказал — заменяет две страницы похвал в служебной аттестации… Все хорошо, Павлович. Теперь ты убедился, как жизнь на каждом шагу свои коррективы подсовывает. То немец попался здоровенный, то не сообразили в горячке парни, что приказано было немца решить в траншее, поторопились. Снять гимнастерку ты ведь тоже не собирался?.. Все идет, как, в общем-то, и должно… Ну, что мне скажешь хорошего?
— Сделаю все, Валентин Тимофеевич…
— Ну что ж, это ты хорошо мне ответил. Хорошо…
Они встали, обнялись.
— Спасибо тебе, Валентин Тимофеевич.
— Ладно, ладно, граф… Увидимся.
— Буду стараться, — Коробов улыбнулся.
— Все. Шагаем.
Они постояли в траншее… Выбрались из нее. Капитан и двое солдат стояли возле убитого немца… Коробов присел, разглядывал смутно белеющее запрокинутое лицо… Широкий подбородок с ямочкой… Ровный нос… Светлые волосы упали на лоб… Красивый немец…
— Как звать, а? — спросил Коробов негромко.
— Не надо тебе знать, — сказал подполковник Рыжов.
Коробов медленно выпрямился.
— Все, пошел.
— Иди.
Капитан и двое солдат шагали впереди Коробова.
— Теперь поползать придется, — шепотом сказал капитан. — До фрица триста метров.
Они ползли по шуршащей, пересохшей от зноя траве. Через пыльную полосу проселка. Снова по траве…
— Все, — едва услышал Коробов голос капитана. — Ну, браток… будь здоров…
Горячая ладонь капитана пошарила по плечу Коробова.
— Спасибо… ребята… — Еще что-то хотелось сказать Коробову, и он сказал: — Не поминайте лихом…
Вот уже и не слышно, как уползают разведчики. Коробов уронил мокрое лицо на траву… Этот капитан — последний русский человек, которого… Коробов поднял голову. Едва угадываемая глазами — расплывчатая, зыбкая черта, отделявшая темную землю от неба в августовских звездах… Коробов шевельнулся…
Надо было встать над темной землей…
Надо было, надо, надо…
Коробов оперся о теплую землю руками, встал. Отряхнул мундир, брюки. Поправил каску с болтавшимся ремешком. Оглянулся… Ничего не видел он там, на востоке… Пошел, осторожно ступая, но глаза уже улавливали слабый отсвет неба на траве, угадывали густую темноту в ямах, воронках, различили цепочку вмятин от гусениц танка…
Он увидел впереди темную неширокую полосу и понял, что это немецкая траншея… На ее краю остановился.
Кто-то трудно дышал внизу, под сапогами Коробова.
— Оу… камраден! — негромко сказал Коробов.
И это первое немецкое слово, которое он произнес в августовскую теплую ночь, словно отрезало Коробову дорогу назад… Он знал, что уже не пойдет по темной шуршащей траве назад, не пойдет…
Коробов присел, вглядывался в тьму на дне траншеи. Что-то белело там, потом эта робкая светлота исчезла… И опять забелело это непонятное… Голос — молодой мужской голос — проговорил там, внизу: «Найн… найн… мутти, найн…»[2]
Коробов спрыгнул в траншею.
Человек, лежащий на ее дне, убрал руку с лица.
— Варум?.. Варум, мутти?[3] — пробормотал человек.
Коробов потрогал его за плечо.
— Вас?.. О готт… ихь…[4]
Немец сел, замотал головой без каски.
— Э, камрад, ты так сладко спишь, — сказал Коробов.
Услышав его, немец вздохнул, стал тяжело подниматься, пошарил рукой под ногами, взял автомат.
— Собачье дело, я совсем… — пробормотал немец. Он приблизил свое лицо к лицу Коробова. Сказал встревоженно: — А ты?.. Кто ты?!
— Наместник господа бога. Не хватайся за автомат, славный воин фюрера. Где твой командир? Мне надо офицера, дружище.
— О готт… — Немец нерешительно оглянулся, потом отступил от Коробова на два шага. — Иди впереди!
— Если ты будешь тыкать мне в спину своим автоматом, дружище, придется мне доложить офицеру, как ты стоишь на посту.
— Иди! Сюда!
Коробов по четырем дощатым ступенькам спустился к двери блиндажа, нажал на нее ладонью… Слабый огонек от свечки падал сбоку на лицо привставшего с нар человека в белой грязной майке.
— Господин фельдфебель! Перебежчик! Задержан мною! — Солдат щелкнул каблуками.
Фельдфебель смотрел на Коробова.
— Зальцман, ты всегда был идиотом. Проваливай со своим перебежчиком к дьяволу в брюхо. Шлепни его. Марш!
— Боюсь, вы сами идиот, господин фельдфебель, — негромко сказал Коробов. — Это вас не позднее сегодняшнего утра шлепнут, болван вы этакий.
Фельдфебель глянул на солдата.
