Удиви меня полностью

С тех пор как я покинула офис «Эйвори Милтон», я набирала Дэну пять раз. Либо у него до сих пор нет сигнала, либо он не видел, что я звоню, либо просто не брал трубку. В отчаянии оставляю ему торопливое голосовое сообщение: «Дэн, я только что узнала. Не могу в это поверить. Я понятия не имела. Мне так жаль. Я все неправильно поняла. Дэн, нам нужно поговорить. Пожалуйста, перезвони мне. Прости меня. Пожалуйста, прости…» Я умоляла в трубку, пока не раздался звуковой сигнал.

Сама же я еду к маме. Скажу честно, я сама не своя. Вероятно, было бы хорошо для меня остановиться и купить успокоительное. Но я не собираюсь. Я должна увидеть маму. И высказать ей все. Я уже позвонила в школу и отправила девочек на продленку. (Боже, благослови воспитателей, которые привыкли отвечать на звонки вечно занятых и измотанных родителей, звонящих в последнюю минуту.)

Открываю дверь в мамину квартиру своим комплектом ключей, захожу в гостиную и без лишних слов безжалостно выплевываю:

– Вы с папой лгали мне!

Мама подпрыгивает на месте от неожиданности; до этого она сидела, уставившись в пространство и сжимая диванную подушку так, что у нее побелели костяшки пальцев. Она кажется такой маленькой и уязвимой в этой огромной, пропитанной одиночеством гостиной. Нет, я не могу ее жалеть сейчас!

– Линн! – кричу я, выжигая маму взглядом. – Линн, мама! Линн!

Надо отдать ей должное, она не спрашивает: «О чем это ты?» Она лишь смотрит на меня в ужасе, будто не узнает.

– Линн! – не могу остановиться я. – Вы сказали мне, что я ее придумала! А она была настоящей! Настоящей!

– Ох, милая. – Мама беспокойно теребит полы своего пиджака.

– Зачем вы это сделали? – визжу я, заходясь в детской истерике. – Почему вы заставляли меня чувствовать себя такой глупой, недалекой? Вы не позволяли мне говорить о ней, я чувствовала себя виноватой, как будто делала что-то плохое. А все это время вы знали, что она существовала! Говоришь, Джосс Бертон поступает низко? Это вы с папой поступили со мной низко! Подло!

Кричу, а перед глазами у меня встают смеющиеся, румяные личики Тессы и Анны. Мои драгоценные девочки. У них тоже есть мечты, желания и представления о мире. Чтобы я когда-нибудь пыталась их изменить, заставить их стыдиться своего воображения, не верить в свои мечты… Никогда! Я бы никогда не заставила девочек пройти через этот ад!

Мама не отвечает. Я наклоняюсь к ней, близко-близко, практически дышу ей в лицо.

– Почему? Почему?

– Ты была такой маленькой, – наконец выдавливает из себя мама.

– Маленькой? При чем тут мой возраст?

– Мы думали, так будет проще.

– Проще? – в недоумении смотрю на нее. – Проще?

– Нам пришлось спешно покинуть…

– Почему вы решили так быстро уехать?

– Потому что эта девчонка начала обвинять отца в домогательствах! – Я не узнаю маминого голоса – так резко и странно он звучит. Лицо ее искажается от отвращения и презрения, становится похоже на маску страха из греческой трагедии.

По моей спине пробегает холодок. В следующую секунду ее лицо разглаживается, но я же видела то выражение. Я никогда не смогу его забыть. Как и не забуду ее голоса.

Мое детство было таким безмятежным. Я не видела ничего, кроме блеска, веселья и роскоши. Красивый отец и добрая мамочка. Очаровательная, любящая семья. Но теперь всплыли бранные письма. Ложь родителей. Презрение и отвращение, скрывавшиеся за улыбками.

– Есть ли… – я сглатываю, – есть ли правда в словах Линн?

– Конечно, нет! – Мамин резкий голос заставляет меня вздрогнуть. – Нет!

– Тогда почему…

– Нам пришлось покинуть Лос-Боскес-Антигуос. – Мама отворачивается, старательно избегая моего взгляда. – Это было просто невыносимо. Не знаю, что эта девчонка наплела про Маркуса своим родителям, но они поверили в ее страшную историю. Можешь себе представить, как они отреагировали. Начали распространять клевету и лживые слухи среди наших друзей… Мы не могли этого допустить… Мы должны были уехать.

– Значит, вы поэтому продали дом.

– Мы бы все равно его продали.

– Но вы сказали мне, что Линн была воображаемой, – безжалостно отрезаю я. – Вы играли с разумом четырехлетнего ребенка.

– Но ты продолжала о ней спрашивать, Сильви! – Мама поворачивается ко мне, и я вижу, что у нее дергается левый глаз. – Все время плакала: «Где Линн? Я хочу к Линн!» И пела ту чертову песню, которой она тебя научила.

– “Kumbaya», – еле слышно шепчу я.

– Это действовало твоему отцу на нервы. Нас обоих это сводило с ума. Как мы могли позабыть о происшедшем? Это была идея твоего отца, сказать тебе, что ты попросту выдумала Линн. Я согласилась. Настоящая… воображаемая… Ты бы все равно больше никогда не увидела ее. Это была невинная ложь во спасение.

– Спасение кого?

Я преисполнена гневом. Перед глазами то и дело предстают картины из моего детства: лицо папы искажается каждый раз, когда я упоминаю Линн. Мама замирает, испуганно переводит взгляд с папы на меня и пытается сменить тему. Не это ли делала мама всю свою жизнь? Меняла темы, чтобы скрыть ужасающую правду?