Последовало долгое молчание. Повторив вопрос, Эмили различила в шуме ветра какие-то звуки, однако такие далекие и тихие, что не разобрала слов и не узнала голос. Немного помолчав, она снова заговорила, и снова донесся голос, но такой же слабый, как прежде. Очевидно, существовали другие помехи, кроме силы и направления ветра. Глубина окон не позволяла словам преодолеть препятствие, в то время как звуки музыки распространялись легко. Эмили отважилась поверить, что, поскольку только на ее голос отреагировал незнакомец, это, несомненно, Валанкур и он тоже ее узнал. От радости она едва не утратила дар речи, чего нельзя было сказать об Аннет: горничная опять принялась обращаться к незнакомцу, но тот молчал. Опасаясь, что шум привлечет внимание часовых, Эмили попросила ее замолчать и решила утром расспросить Людовико более настойчиво, чем прежде. Теперь она могла уверенно сказать, что незнакомец по-прежнему оставался в замке, и собиралась направить Людовико в то место, откуда доносилась музыка.
Некоторое время девушки не отходили от окна, однако больше не слышали ни звуков лютни, ни голоса. Радость захлестнула Эмили с неменьшей силой, чем еще недавно угнетала печаль. Она торопливо шагала по комнате, то обращаясь к Валанкуру по имени, то замолкая. Подходила к окну, прислушивалась, но не слышала ничего, кроме торжественного шума леса. Порой стремление как можно скорее побеседовать с Людовико подталкивало ее послать за ним Аннет незамедлительно, однако удерживало осознание неприличия полночного визита. Взволнованная не меньше госпожи, Аннет то и дело прислушивалась возле окна и отходила глубоко разочарованной, а потом, наконец, призналась, что боится, как бы синьор Верецци не проник с потайной лестницы.
– Впрочем, мадемуазель, ночь почти прошла, – заметила она. – На востоке из-за гор уже выглядывает солнце.
Увлеченная последними событиями, Эмили совсем забыла о существовании такого человека, как Верецци, но сейчас опять встревожилась и решила с помощью Аннет придвинуть к двери старинный комод. И все же он оказался настолько тяжелым, что даже вдвоем им не удалось оторвать его от пола.
– Что там хранится, мадемуазель? – поинтересовалась Аннет.
И Эмили ответила, что ни разу его не открывала.
– Тогда я попробую, – решила Аннет и попыталась поднять крышку. Однако выяснилось, что комод заперт на замок, ключа от которого нет.
В окна уже заглядывал дневной свет, а ветер стих. Эмили посмотрела на укутанный туманом лес, на освещенные первыми лучами горы и увидела, что природа после бури отдыхает в тишине: деревья замерли в неподвижности, и даже облака замедлили вечное движение. Один из часовых мерно шагал по террасе, а двое других, устав от ночного бдения, дремали вдалеке. Вдохнув чистый рассветный воздух, наполненный ароматами омытой дождем листвы, Эмили в последний раз прислушалась, не раздастся ли музыка, и легла спать.
Несколько дней Эмили провела в тревожной неизвестности: Людовико смог узнать у солдат только то, что в указанной ею комнате действительно томится пленник-француз, захваченный во время схватки с отрядом его соотечественников. Преследования со стороны Бертолини и Верецци удавалось избегать самым примитивным способом: сидеть в своей комнате, лишь иногда, по вечерам, выходя прогуляться в коридор. Кажется, Монтони выполнил второе обещание, хотя нарушил первое: Эмили объясняла свое спокойствие его защитой. А главное, она не хотела покидать замок, не получив достоверных известий о Валанкуре, и ждала новостей, ничем не жертвуя, поскольку возможности покинуть замок все равно не представлялось.
На четвертый день ожидания Людовико сообщил, что надеется попасть к пленнику, так как следующей ночью должен дежурить знакомый охранник. Надежда оправдалась: сделав вид, что несет кувшин с водой, он прошел в темницу. Благоразумие не позволило ему сообщить часовому об истинной цели посещения, а потому разговор с пленником оказался очень коротким.
Эмили ожидала результата в своей комнате: Людовико пообещал прийти вечером вместе с Аннет и сдержал слово. Дрожащими губами Эмили произнесла: «Валанкур» и умолкла в тревожном ожидании.
– Шевалье не доверил мне своего имени, синьора, – ответил Людовико. – Но как только я упомянул вас, преисполнился радости, хотя и не удивился так, как я ожидал.
– Значит, он помнит меня? – воскликнула Эмили.
