– Ах, конечно, это месье Валанкур! – вступила в разговор Аннет и нетерпеливо взглянула на Людовико.
Тот понял ее взгляд и ответил:
– Да, синьора, шевалье вас помнит. Больше того, питает к вам глубокие чувства. А я осмелился сказать, что вы тоже о нем думаете. Тогда он спросил, каким образом вы узнали, что он в замке, и поручили ли мне поговорить с ним. На первый вопрос я не смог ответить, а на второй ответил положительно, и он снова обрадовался так, что я испугался, как бы бурное проявление восторга не вызвало подозрений у часового.
– Но как он выглядит, Людовико? – нетерпеливо перебила его Эмили. – Не загрустил ли, не заболел ли от долгого плена?
– Что касается грусти, то никаких симптомов я не заметил, так как он пребывал в наилучшем расположении духа, какое только можно представить. Внешность его выражала только радость: кажется, на здоровье он не жалуется, но я не спросил.
– Он не передал никакого сообщения? – спросила Эмили.
– Передал, синьора, и даже кое-что еще, – подтвердил Людовико, шаря по карманам. – Надеюсь, не потерял! Шевалье сказал, что, если бы у него были перо и чернила, он непременно написал бы письмо, и собирался передать вам на словах длинное послание, но вошел часовой и он успел отдать только вот это.
Людовико достал из нагрудного кармана живописную миниатюру. Дрожащей рукой приняв подарок, Эмили увидела собственный портрет – тот самый, который матушка когда-то странным образом потеряла в рыбацкой хижине в Ла-Валле.
К глазам подступили слезы радости и нежности, а Людовико тем временем продолжил:
– «Передай своей госпоже, – велел шевалье, отдавая мне портрет, – что это мое единственное утешение в несчастьях. Скажи, что я постоянно носил его на сердце, а сейчас отправляю в знак любви, которая никогда не умрет. За все богатства мира я не отдал бы портрет никому, кроме нее, а сейчас расстаюсь с ним в надежде вскоре получить обратно из ее рук. Скажи…» Но здесь, синьора, вошел часовой, и шевалье умолк, однако прежде попросил устроить встречу с вами. А когда я ответил, что вряд ли удастся заручиться помощью часового, сказал, что это не так уж и важно, попросил принести от вас ответ и пообещал сообщить нечто большее, чем сейчас. Вот и все, что было, синьора.
– Людовико, как мне отблагодарить тебя за помощь? – воскликнула Эмили. – Но сейчас мне нечего передать. Когда ты снова увидишь шевалье?
– Неизвестно, синьора. Все зависит от того, кто из часовых заступит на пост. Среди них есть только пара тех, к кому можно обратиться с просьбой войти в темницу.
– Незачем напоминать, как для меня важно, чтобы ты как можно скорее встретился с пленником, – заметила Эмили. – Когда сможешь, заверь его, что я получила портрет с теми же чувствами, с какими он его передал. Скажи, что я много страдала и по-прежнему страдаю. – Она умолкла.
– Сказать, что вы хотите его увидеть, синьора? – уточнил Людовико.
– Несомненно, – подтвердила Эмили.
– Но когда и где?
– Это зависит от обстоятельств. Место и час встречи пусть выберет сам, исходя из своих возможностей.
– Что касается места, мадемуазель, – вступила в разговор Аннет, – то во всем замке нет более безопасного и надежного, чем этот коридор. А час, если он вообще настанет, надо выбрать такой, когда все синьоры уснут!
– Передай это все шевалье, – добавила Эмили, – и предоставь ему решать, как действовать. Скажи, что мое сердце осталось неизменным. Но главное, постарайся попасть к нему как можно скорее, а я буду с нетерпением тебя ждать!
Пожелав спокойной ночи, Людовико ушел, а Эмили отправилась отдыхать, но уснуть не могла, поскольку радость прогнала сон не менее успешно, чем раньше прогоняла печаль. Монтони вместе с замком исчез из сознания, как пугающее колдовское видение, и она снова вступила в волшебное царство немеркнущего счастья:
Прошла целая неделя, прежде чем Людовико удалось снова попасть в темницу: раньше дежурили часовые, которым он не мог довериться, а вызывать подозрение расспросами о пленнике боялся. Зато он регулярно сообщал Эмили о происходящих в замке ужасных событиях: ссорах, драках и безудержных попойках. Эмили сделала неутешительный вывод, что Монтони не только не собирается ее освобождать, но, возможно, имеет на нее собственные далекоидущие планы вроде тех, что пугали ее раньше. Имя Эмили часто звучало в разговорах Бертолини и Верецци, причем почти всегда в спорах. Монтони проиграл Верецци крупную сумму, так что существовала страшная вероятность того, что ее передадут в качестве натуральной оплаты долга. Однако Эмили не знала, что прежде Монтони успел пообещать ее Бертолини в награду за какую-то важную услугу, а потому не понимала сути раздоров между Бертолини и Верецци. Впрочем, причина ссор особого значения не имела: Эмили замечала во всем надвигающееся несчастье, а потому настойчиво умоляла Людовико организовать побег и как можно скорее навестить пленника.
