Удивленный тон и взгляд, с каким это было сказано, заставили Эмилию насторожиться; она скрыла свое волнение под небрежной улыбкой и просила Аннету провести ее к картине. Картина висела в полутемной комнате, смежной с помещением для слуг. Несколько других предметов, развешанных по стенам, были, как и эта картина, покрыты пылью и паутиной.
– Вот она, – проговорила Аннета тихим голосом, указывая на картину.
Картина изображала даму в цвете молодости и красоты; черты ее были изящны, благородны, полны выразительности, но в них не было той кроткой привлекательности, которая нравилась Эмилии, а еще менее той томной задумчивости, которую она так высоко ценила. Это было лицо, дышавшее скорее страстью, чем нежностью, надменной нетерпеливостью, а не мягкой покорностью перед несчастьем.
– Сколько лет прошло с того времени, как исчезла эта дама, Аннета? – спросила Эмилия.
– Двадцать лет, барышня, или около того – так люди говорят. Знаю только, что случилось это давным-давно.
Эмилия не отрываясь смотрела на портрет.
– Сдается мне, – продолжала Аннета, – что синьору следовало бы повесить портрет в лучшее место, а не оставлять в этой грязной каморке. По-моему, он должен был поместить изображение особы, доставившей ему все эти богатства, в самую лучшую комнату замка. Но если он этого не делает, то у него, верно, есть на это основательные причины. Говорят, будто за неблагодарность он потерял все свои богатства. Но тсс… барышня, об этом ни слова!
Аннета приложила палец к губам. Эмилия была слишком поглощена своими мыслями, чтобы слышать болтовню горничной.
– Госпожа эта – красавица, что и говорить, – продолжала Аннета, – синьору нечего стыдиться повесить ее портрет в той же зале, где находится пресловутая картина под покрывалом.
Эмилия резко обернулась.
– Да только и там ее так же мало было бы видно, как и здесь, ведь дверь туда всегда заперта, я сама убедилась.
– Уйдем отсюда, – сказала Эмилия, – и послушайся моего совета, Аннета, – будь осторожна на язык и никогда никому не говори того, что знаешь про эту картину.
– Пресвятая Дева! – воскликнула Аннета. – Разве же это секрет? Все слуги видели ее!
Эмилия вздрогнула.
– Вот как? – воскликнула она. – Видали? Когда? Где?
– Ах, барышня, да что же тут странного? Все мы оказались любопытнее вас.
– Ты, кажется, говорила, что дверь держат на запоре, – заметила Эмилия.
– Видно, не всегда, барышня, иначе как могли бы мы с вами попасть сюда?
– Ах да, ты говоришь про эту картину, – отвечала Эмилия, немного успокоившись. – Ну, Аннета, здесь больше нечего смотреть, пойдем.
Идя в свою комнату, Эмилия увидала, что Монтони сходит вниз в сени, и зашла в уборную тетки, которую застала в слезах; на лице ее было написано горе и озлобление. До сих пор гордость не позволяла ей жаловаться. Судя о племяннице по самой себе и сознавая в душе, что ее обращение с нею того заслуживало, она вообразила, что ее горе вызовет у Эмилии злорадство, а не сочувствие, что та будет презирать, а не жалеть ее. Но она не знала, сколько нежности и сострадания таится в сердце Эмилии, не знала, что она всегда готова позабыть нанесенные ей обиды, когда врагов ее постигло несчастье. Страдания других, кто бы они ни были, всегда возбуждали в ней жалость, и это чувство неизменно рассеивало малейшее темное облачко злобы в ее душе, навеянное гневом или предубеждением.
Страдания заставили наконец госпожу Монтони преодолеть свою гордость; не стесняемая присутствием мужа, она начала изливать свои жалобы перед племянницей.
– Ах, Эмилия, – восклицала она, – я несчастнейшая из женщин! Как жестоко со мной обошлись! Могла ли я предвидеть подобную участь? Кто мог бы подумать, когда я выходила замуж за такого человека, как синьор, что мне суждено будет оплакивать свою долю? Но как знать, что для нас лучше? Как знать, что нас ожидает в будущем? Самые заманчивые надежды часто рушатся. Могла ли я подозревать, выходя за синьора, что когда-нибудь раскаюсь в своем великодушии…
Эмилия подумала про себя, что и тогда все это можно было предвидеть, но она этого не сказала – в ней не было ни капли злобного торжества. Она села в кресло возле тетки, взяла ее за руку и с кротостью ангела-хранителя заговорила с нею. Но слова ее не успокаивали госпожу Монтони. Она слушала неохотно: ей хотелось говорить самой. Ей нужно было, чтобы ее пожалели, а не утешали; и только когда Эмилия выразила ей свою жалость, она узнала в подробностях несчастья тетки.
– Неблагодарный! – кричала госпожа Монтони. – Он обманул меня во всех отношениях; он оторвал меня от родины и друзей; он запер меня в этом ветхом замке нарочно, чтобы в этой пустыне заставить меня помогать его замыслам! Но он убедится, что ошибся; он увидит, что никакие угрозы не изменят моего решения… Кто бы мог вообразить, что человек такой знатный, по-видимому богатый, не имел положительно никакого состояния – ни гроша собственного! Я думала, что он человек с весом, человек состоятельный, – иначе я наверное не вышла бы за него замуж! Неблагодарный, лукавый человек!
Она остановилась перевести дух.
