Вдруг в тот момент, когда затих ветер, ей показалось, что она слышит музыку; она подошла к окну послушать, но яростный порыв ветра опять заглушил все другие звуки. Когда ветер стих, она отчетливо услыхала среди наступившей глубокой тишины нежные звуки лютни, но тотчас же опять буря развеяла звуки и опять вслед за порывом урагана наступила торжественная пауза. Эмилия, дрожа от страха и надежды, открыла окно, чтобы удобнее слушать и с целью попробовать, не может ли ее собственный голос быть услышан музыкантом, дальше выносить это состояние мучительной неизвестности у нее не хватало сил. В комнатах стояла невозмутимая тишина, она могла различить доносившиеся снизу нежные ноты лютни и жалобный голос, казавшийся еще мелодичнее в совокупности с тихим, шелестящим звуком, который проносился по макушкам деревьев и пропадал в надвигавшемся порыве ветра. Высокие вершины вдруг неистово закачались, по сосновому лесу слева пронесся ураган с тяжелым стоном, затем прокатился выше по лесу на горе, пригибая деревья почти до земли; по мере того как буря неслась дальше, другие леса – направо, как будто отвечали на ее отчаянный призыв; затем дальние леса начинали шуметь, но уже тише, почти шепотом, и наконец ветер совсем замирал в отдалении. Эмилия слушала с трепетным ожиданием, надеждой и боязнью; опять ухо ее уловило тающие звуки лютни и тот же торжественный голос. Убежденная, что музыка доносится из комнаты внизу, она далеко высунулась из своего окна, чтобы посмотреть, не льется ли оттуда свет. Но окна, как внизу, так и наверху, помещались в таких глубоких впадинах стен, что она не могла видеть их и даже слабого луча света, который, вероятно, лился оттуда. Тогда она осмелилась крикнуть; но ветер унес звуки ее голоса на другой конец террасы; потом опять послышалась музыка в ту минуту, когда затих ветер. Вдруг ей почудился шум в ее комнате, и она спряталась в амбразуру окна; но вслед за тем она узнала голос Аннеты у дверей и впустила ее.
– Подойди к окну, Аннета, но только потише, – сказала она. – Давай вместе слушать, опять музыка играет.
Обе притихли; наконец размер песни переменился, и Аннета воскликнула:
– Царица Небесная! Да ведь я прекрасно знаю эту песню, это французская песня: ее поют у нас на родине!
Это была баллада, которую Эмилия уже слышала в один из вечеров, однако не та, с которой она впервые познакомилась в рыбачьем домике в Гаскони.
– О, это француз поет, – заметила Аннета, – должно быть, месье Валанкур…
– Тише, Аннета, не говори так громко, – остановила ее Эмилия, – нас могут подслушать.
– Как! Вы боитесь, что шевалье подслушает? – удивилась Аннета.
– Нет, – печально промолвила Эмилия, – не он, а кто-нибудь, кто донесет на нас синьору. На каком основании ты думаешь, что это поет Валанкур? Но слушай! Песня раздается громче! Узнаешь ты его голос? Я боюсь довериться своему собственному суждению.
– Мне никогда не случалось слышать, чтобы месье Валанкур пел, – отвечала Аннета.
Эмилия с разочарованием заметила, что и она также не имеет никаких убедительных причин думать, что это Валанкур, и основывается только на том, что музыкант должен быть француз. Вскоре она услышала ту песню, которая была ей знакома из рыбачьего домика, и уловила свое собственное имя, повторенное до того отчетливо, что и Аннета его слышала. Эмилия задрожала и опустилась на стул у окна; между тем Аннета громко позвала:
– Месье Валанкур, месье Валанкур!
Как ни старалась Эмилия остановить ее, но она кричала все громче и громче; лютня и голос вдруг умолкли.
Эмилия прислушивалась некоторое время в состоянии невыносимой неизвестности, но ответа не последовало.
– Ничего не значит, барышня, – решила Аннета, – наверное, это шевалье, и я хочу поговорить с ним.
– Нет, Аннета, я думаю обратиться к нему сама, – отвечала Эмилия. – Если это Валанкур, то он узнает мой голос и ответит. Кто это там поет в такой поздний час? – произнесла она громко.
