Прошло несколько дней в томительной неизвестности – Людовико успел узнать от солдат только одно: что в комнатах, указанных Эмилией, действительно содержится пленник и что он француз, захваченный ими в стычке с отрядом его соотечественников. За это время Эмилия избегала преследований Бертолини и Верецци, почти не выходя из своей комнаты; только иногда по вечерам она решалась пройтись по смежному коридору. Монтони, по-видимому, свято соблюдал свое последнее обещание, хотя нарушил первое; по крайней мере, свое теперешнее спокойствие Эмилия приписывала исключительно его покровительству. В одном она была теперь твердо уверена: в нежелании своем уехать из замка, пока не узнает чего-нибудь достоверного о Валанкуре; этих сведений она ждала с напряженным нетерпением и, собственно говоря, без всякого ущерба для себя, так как до сих пор не представлялось никакой возможности к бегству.
На четвертый день Людовико уведомил ее, что он надеется проникнуть в камеру, где содержится пленник: его впустит один знакомый солдат, до которого дошла очередь караулить его завтрашнюю ночь. Впрочем, Людовико не обольщался надеждами: под предлогом внести кувшин с водою он войдет в камеру заключения, и так как из осторожности он не сообщил часовому о цели своего посещения, то ему придется ограничиться очень кратким разговором с пленником.
Эмилия ожидала результата этого свидания в своей комнате, так как Людовико обещал прийти к ней вечером вместе с Аннетой. После нескольких часов нетерпеливого ожидания он наконец явился. Эмилия произнесла имя Валанкура, но больше не могла выговорить ни слова и застыла в трепетной тревоге.
– Шевалье не захотел доверить мне свое имя, синьора, – начал Людовико, – но когда я назвал вас, то он пришел в неописанную радость, хотя вовсе не так сильно удивился, как я рассчитывал.
– Значит, он помнит меня? – воскликнула Эмилия.
– О, это, конечно, месье Валанкур! – вмешалась Аннета, нетерпеливо поглядывая на Людовико.
Тот понял смысл ее взгляда и отвечал, обращаясь к Эмилии:
– Да, сударыня, шевалье вас помнит и питает к вам большое уважение, как, смею сказать, и вы к нему. Он спросил, каким образом вы узнали, что он находится в замке, и не приказали ли вы мне говорить с ним. На первый вопрос я мог отвечать, а на второй нет, и тогда он опять стал рассыпаться в восторженных выражениях радости. Я боялся, как бы он своим экстазом не выдал себя перед часовым.
– Но каков он из себя, Людовико? – прервала его Эмилия. – Я думаю, он выглядит печальным и больным после такого долгого заточения?
– Ну, что касается печали, то я что-то не заметил ее, сударыня, пока был с ним; напротив, он показался мне в прекрасном расположении духа, ей-богу! Он сиял радостью и, судя по всем признакам, чувствует себя здоровым, но я и не спрашивал его о здоровье.
– Не дал ли он какого поручения ко мне? – спросила Эмилия.
– О да, синьора, и еще прислал одну вещицу, – отвечал Людовико, роясь в своих карманах. – Ну куда же она девалась, уж не потерял ли я? Шевалье сказал, что он хотел написать вам, но у него нет ни пера, ни чернил; он собирался что-то еще сказать мне для передачи вам, но тут вошел часовой, и он только успел сунуть мне вот это.
Людовико вытащил из-за пазухи миниатюру, которую Эмилия взяла дрожащей рукой. Оказалось, что это был ее собственный портрет – тот самый портрет, который мать ее потеряла при таких странных обстоятельствах в рыбачьем домике в «Долине».
Слезы радости и нежности подступили к ее глазам, а Людовико продолжал свое повествование:
– «Скажите вашей госпоже, – молвил шевалье, отдавая мне портрет, – что это изображение было моим спутником и единственным утешением во всех несчастьях. Скажите ей, что я носил его у самого сердца и что посылаю его ей как залог привязанности, которая не умрет вовек, что я не расстался бы с портретом, если б не питал надежду вскоре получить его обратно из ее рук. Скажите ей…» Как раз в эту самую минуту и вошел часовой: шевалье не мог докончить; но перед тем он просил меня устроить ему свидание с вами. И когда я сказал, как мало я имею надежды убедить часового помочь мне, он заметил, что это может быть не так важно, как я воображаю, и велел мне только принести обратно ваш ответ, и тогда он скажет мне еще что-то. Вот, синьора, теперь, кажется, все…
– Как мне отблагодарить вас, Людовико, за ваше усердие? – сказала ему Эмилия. – Право, я не в состоянии этого сделать. Когда вы опять увидитесь с шевалье?
– Наверное не могу сказать, это зависит от того, кто будет стоять на часах после моего приятеля; между солдатами есть всего два-три человека, у кого я могу попросить впуска в камеру заключения…
– Было бы лишним напоминать вам, Людовико, – продолжала Эмилия, – как я заинтересована в том, чтобы вы поскорее увидались с шевалье! Когда вы его увидите, передайте ему, что я приняла портрет с теми чувствами, какие он желал возбудить во мне. Скажите ему, что я много выстрадала и до сих пор страдаю…
Она остановилась.
– А сказать ему, что вы желаете видеться с ним? – спросил Людовико.
– Разумеется, сказать, – отвечала Эмилия.
