Молча, смущенная, она опять приблизилась к огню, между тем как Валанкур в усиливавшемся волнении шагал по комнате; ему хотелось заговорить, но он боялся. Тереза между тем без удержу выражала свой восторг по поводу его появления:
– Ах ты, господи! Вот радость-то, вот удивление! А мы тут страшно горевали, как раз перед вашим приходом, думали, что вас уже и в живых нет… оплакивали вас, как покойника… вдруг вы стучитесь… Моя молодая госпожа так плакала о вас, что сердце мое разрывалось…
Эмилия с неудовольствием оглянулась на Терезу; но прежде чем она успела прервать ее, Валанкур, не умея скрыть волнения, вызванного в нем замечанием неосторожно проговорившейся Терезы, воскликнул:
– О моя Эмилия! Неужели я все еще дорог вам! Неужели вы в самом деле уделили мне хоть одну мысль, хоть одну слезу?.. О боже! Вы плачете… вы плачете обо мне!
– Тереза имеет причины вспоминать о вас с благодарностью, – молвила Эмилия сдержанно и глотая слезы, – понятно, она беспокоилась, так давно не получая от вас известий. Позвольте мне поблагодарить вас за вашу доброту к ней и сказать вам, кстати, что теперь она уже не должна больше зависеть от ваших щедрот.
– Эмилия! – воскликнул Валанкур уже не владея своим волнением. – Так-то вы встретились с человеком, которому когда-то согласились отдать свою руку, с человеком, который любил вас, страдал по вас!.. Но что я говорю?.. Простите, простите меня, мадемуазель Сент-Обер… Я не сознаю, что произносят мои уста… я не имею более никакого права на то, чтобы вы помнили меня, я потерял всякое притязание на ваше уважение, на вашу любовь… Да, я не могу забыть, что когда-то обладал вашим расположением: сознание, что я лишился его, для меня величайшее огорчение. Я говорю: огорчение, – но это выражение чересчур мягкое!
– Ах господи, – заговорила Тереза, не давая Эмилии отвечать, – что там толковать о какой-то прежней привязанности! Да ведь моя барышня и теперь любит вас больше всего на свете, хотя и притворяется жестокой!
– Это, наконец, невыносимо! – воскликнула Эмилия. – Тереза, ты сама не знаешь, что говоришь. Сударь, если вы уважаете мое спокойствие, то, конечно, избавите меня от дальнейших страданий.
– Я слишком уважаю ваше спокойствие, чтобы добровольно нарушить его, – отвечал Валанкур, в груди которого боролась теперь гордость с любовью, – я не хочу быть навязчивым, я попросил бы уделить мне несколько минут внимания – но ведь это ни к чему не поведет!.. Вы перестали уважать меня; рассказывать вам о своих страданиях – значило бы только еще больше унижать себя, даже не возбуждая вашего сочувствия. А между тем, Эмилия, я много вынес и очень несчастен!
При этих словах Валанкура торжественный тон его перешел в скорбный.
– Как! Неужели мой дорогой молодой барин уйдет отсюда в такой ливень? – снова заговорила Тереза. – Нет, я ни за что не пущу его. Господи, как подумаешь, из-за чего это господа иной раз портят себе счастье! Будь вы люди простые, бедные, ведь ничего бы этого не вышло. Все толкуют, будто друг друга и знать не хотят, а ведь небось в целом свете не найти такой влюбленной парочки! Ведь они друг в друге души не чают, ей-богу!
Эмилия, крайне раздосадованная, встала с места.
– Мне надо уходить, – сказала она, – буря прошла.
– Останьтесь, Эмилия, останьтесь, мадемуазель Сент-Обер! – остановил ее Валанкур, призвав на помощь всю свою решимость. – Я не хочу более досаждать вам своим присутствием. Простите, что я раньше не исполнил вашу волю, и, если можете, пожалейте человека, который, потеряв вас, лишился всякой надежды на спокойствие! Будьте счастливы, Эмилия, дай вам Бог такого полного счастья, о каком я мечтаю для вас.
Голос его оборвался на последних словах, лицо изменилось; он кинул на нее взор, полный горя и неизъяснимой нежности, и вышел вон.
– Ай-ай-ай! – кричала Тереза, провожая его до двери. – Что это вы, месье Валанкур! Ишь ведь какой проливной дождь! Да он простудится насмерть! А ведь не далее как сию минуту вы сами плакали о нем, барышня, думая, что он умер. Ну, уж подлинно сказать, эти барышни что ни час, то меняют свои мысли.
Эмилия не отвечала; она не слыхала, что ей говорят; погруженная в тупое горе, она сидела у огня с остановившимся взором – точно еще видела перед собою образ Валанкура.
– А ведь как переменился месье Валанкур, – молвила Тереза, – так страшно похудел, такой печальный, и рука у него на перевязи…
При этих словах Эмилия подняла глаза; она не заметила этой последней подробности и теперь уже не сомневалась, что в Валанкура попал выстрел, сделанный ее садовником в тулузском доме: тут она опять почувствовала к нему жалость и начала раскаиваться, что позволила ему уйти в такую адскую погоду.
Вскоре явились слуги Эмилии с экипажем. Эмилия еще раз побранила Терезу за ее легкомысленные речи в присутствии Валанкура и, строго наказав ей никогда не повторять ему подобных намеков, поехала домой, озабоченная и безутешная.
