– Дело в том, сударыня, что у Ричарда память-то куриная, половину он перезабыл, и если бы я сама не засыпала его вопросами, то так бы ничего и не выведала; он говорит, видите ли, что и Габриэль, и все прочие слуги в ужасном беспокойстве за месье Валанкура: он всегда был такой добрый молодой барин, все в нем души не чаяли, – и как подумаешь, вдруг с ним несчастье приключилось! Такой был ласковый со всеми, обходительный, и если кто, бывало, провинится, так месье Валанкур всегда первый заступался за него перед графом. А если какая-нибудь семья попадала в беду, опять же Валанкур спешил бедным людям на выручку; а ведь другие-то небось и побогаче его, да ничего не делают… Габриэль рассказывает, что хотя вид у него благородный, чисто барский, а чтобы на кого крикнуть или обойтись свысока, как другие знатные молодые господа, – это боже сохрани! И мы от этого ничуть не меньше уважали его. Даже больше, говорит Габриэль, и за него готовы были в огонь и в воду – да, и гораздо больше боялись не угодить ему, чем другим господам, которые грубо обращались с ними.
Эмилия, уже не считая более опасным для себя выслушивать похвалы Валанкуру, не пыталась прерывать Терезу, а внимательно слушала ее слова, хотя изнемогала от горя.
– Граф сильно тужит по месье Валанкуру, – продолжала Тереза, – тем более тужит, что он обходился с ним, говорят, очень сурово за последнее время. Габриэль слыхал от камердинера самого графа, что месье Валанкур больно кутил в Париже и потратил много денег, а граф очень прижимист на деньги, гораздо больше месье Валанкура, которого сбили с толку злые люди. Говорят, будто бы по этой самой причине месье Валанкура засадили в тюрьму в Париже, а граф не захотел его выручить и сказал, дескать, поделом ему, пусть помучится. Когда старый дворецкий Грегуар услышал об этом, он тотчас же заказал себе дорожный посох и собрался посетить своего молодого господина в Париже. «Вдруг, слышим мы, – говорит все тот же Габриэль, – едет к нам месье Валанкур. То-то мы обрадовались все, когда он вернулся домой! Но приехал он сильно изменившийся, и граф встретил его холодно, а он, бедняжка, был грустный-прегрустный… Вскоре после того он опять уехал – на этот раз в Лангедок, и с тех пор мы больше не видали его».
Тереза остановилась; Эмилия, глубоко вздыхая, сидела молча, потупив глаза в землю. После долгой паузы, она осведомилась: не слыхала ли Тереза еще чего-нибудь?
– Впрочем, зачем спрашивать? – прибавила она. – И того, что ты сказала, уже слишком достаточно… О Валанкур! Где ты? Куда ты скрылся? Вероятно, мы простились с тобой навеки… Ведь это я убила тебя!..
Эти слова и лицо ее, полное отчаяния, встревожили Терезу; она стала бояться, уж не подействовало ли только что испытанное потрясение на рассудок Эмилии.
– Милая моя молодая госпожа, успокойтесь, – молвила она, – не произносите таких страшных слов! Вы убили месье Валанкура!.. Да что вы, господь с вами!
Эмилия отвечала тяжелым вздохом.
– Дорогая моя, у меня сердце разрывается, на вас глядючи! Сидите, глазки потупивши в землю, и такая бледная, убитая; мне, право, боязно за вас…
Эмилия все молчала и как будто даже не слышала, что ей говорила старуха.
– Да и то сказать, – продолжала Тереза, – может быть, месье Валанкур живехонек и здоровехонек… кто знает?..
При этом имени Эмилия подняла глаза и устремила растерянный взор на Терезу, точно силилась понять, что такое она говорит.
– Ну да, правда, милая барышня, – продолжала Тереза, не поняв значения этого пытливого взгляда, – месье Валанкур, может быть, жив и весел…
Услыхав опять те же слова, Эмилия уразумела наконец их смысл, но, вместо того чтобы произвести желаемое действие, они только усилили ее муку. Она поспешно вскочила со стула, стала ходить взад и вперед по тесной комнатке, порою вздыхая, вздрагивая и ломая себе руки.
Между тем Тереза с безыскусственной, искренней преданностью старалась всячески угодить ей: она подложила дров в очаг, разворошила его, так что вспыхнуло яркое пламя, подмела у очага, переставила стул, с которого встала Эмилия, на более удобное, теплое место, затем вынула из шкапа фляжку вина.
– Ночь бурная, барышня, – сказала она, – на дворе дует холодный ветер; подвиньтесь-ка поближе к огню и выпейте стаканчик этого вина: оно оживит, подкрепит вас – мне оно часто помогало, – ведь такого вина не каждый день найдешь: это доброе лангедокское вино – последние шесть бутылок прислал мне месье Валанкур накануне своего отъезда из Гаскони в Париж. Вино это все время служило мне вместо лекарства; и всякий раз, как я пью его, так и вспоминаю своего благодетеля и слова, которые он сказал мне. «Тереза, – говорит, – вы уж не молоденькая, вам нужен стакан доброго вина время от времени. Я пришлю вам несколько бутылок; пейте себе на здоровье да вспоминайте меня, вашего друга». Да, именно, это были его собственные слова – «меня, вашего друга»!
Эмилия все ходила по комнате, как будто не слыша, что говорит Тереза.
