Печально поглядывая на густые клубы тумана и наблюдая ласточек, носимых ветром и то исчезавших среди грозных туч, то опять появлявшихся на мгновение в более спокойных сферах воздуха, Эмилия видела в полете быстрокрылых птичек как бы олицетворение своей собственной судьбы за последнее время, со всеми ее превратностями, со всеми огорчениями: ведь точно так же ее носило по бурному морю невзгод, и только изредка выпадали ей на долю просветы спокойствия, но того спокойствия, которое может быть названо лишь отсрочкой горя. А теперь, когда она спаслась от стольких опасностей, когда она свергла зависимость от своих притеснителей и очутилась обладательницей крупного состояния, теперь, когда она могла ждать счастья, – она убедилась, что оно так же далеко от нее, как и прежде. Она упрекнула бы самое себя в слабости и неблагодарности за то, что все эти щедрые блага судьбы пропадают для нее даром, в то время как она поглощена единственным своим несчастьем, если бы только это несчастье касалось ее одной: когда она оплакивала живого Валанкура, оплакивала существо, унизившее себя пороком и, следовательно, впавшее в несчастье, рассудок и человеколюбие оправдывали эти слезы, и твердость духа еще не научила ее отделять их от слез любви. Но в настоящую минуту ее угнетала уже не уверенность в его порочности, но опасения, что он умер (себя самое она считала хотя и невольной, но все-таки отчасти виновницей его смерти). Страх за него усиливался, по мере того как приближалась возможность удостовериться в печальной истине! Но вот вдали показалась избушка Терезы, и Эмилия почувствовала такое смятение, такую слабость, что она не имела сил идти дальше и опустилась на скамью у дорожки; ее расстроенному воображению представлялось, что ветер, завывший над ее головою в высоких ветвях деревьев, доносит какие-то далекие жалобы, слабые стоны… Внимательно прислушавшись, она убедилась, что это одна игра воображения; между тем начинало темнеть, собирались темные тучи, – это побудило ее идти дальше, и колеблющейся походкой она направилась к избушке. Сквозь окно она увидала веселое пламя очага; Тереза, заметившая приближающуюся Эмилию, вышла за дверь встретить ее.
– Вечер выдался холодный, барышня, – проговорила старуха, – наступает осеннее ненастье. Я подумала, что вам приятно будет погреться у камелька. Пожалуйте сюда, сядьте к огню.
Эмилия, поблагодарив, села у очага и, взглянув на лицо Терезы при свете пламени, была поражена его выражением, – не имея сил произнести ни слова, она откинулась на спинку стула, и на чертах ее отразилась такая безысходная скорбь, что Тереза поняла причину ее, но тоже молчала.
– Ах, – промолвила наконец Эмилия, – нет надобности спрашивать о результате твоих справок: твое молчание и твое лицо достаточно красноречивы – он умер!
– Увы, бедная моя, дорогая барышня! – отвечала Тереза, и глаза ее налились слезами. – Свет весь создан из несчастья: на долю богатых его выпадает столько же, сколько и на долю бедняков! Но мы должны твердо выносить испытания, которые нам посылает Небо…
– Итак, он умер!.. – прервала ее Эмилия. – Валанкур умер!
– О господи! Боюсь я, что это так, – отвечала Тереза.
– Ты боишься? Только боишься?
– Увы, да, сударыня, боюсь, что его уже нет в живых! Ни управляющий и никто из семьи в Этювьере не имели от него весточки с той самой поры, как он уехал из Лангедока, и граф в большом огорчении из-за него – он всегда так аккуратно писал, но с тех пор, как он уехал, от него ни строки… он рассчитывал быть дома уже три недели тому назад, но вот все не приезжает и столько времени не пишет: дома опасаются, не случилось ли с ним какого несчастья. Господи, думала ли я, что мне суждено будет оплакивать его смерть! Я старуха, и, если бы умерла, никто бы даже и не заметил! А он…
Эмилия почувствовала себя дурно и попросила воды. Тереза, испуганная ее ослабевшим голосом, поспешила к ней на помощь и, поднося воду к ее губам, сама все успокаивала ее:
– Ну, милая, ну, дорогая, не принимайте этого так к сердцу! Авось шевалье еще жив и здоров; будем надеяться на самое лучшее!
– Ах, нет, не могу я надеяться! – проговорила Эмилия. – Я знаю многое такое, что не позволяет мне надеяться… Теперь мне лучше, и я в состоянии выслушать все, что ты имеешь еще сказать. Сообщи мне, ради бога, все подробности, какие знаешь.
– Погодим немножко, пока вы оправитесь; вид у вас измученный, барышня!
– Ради бога, Тереза, не скрывай от меня ничего, пока я в силах слушать, скажи мне все, умоляю тебя!
– Хорошо, барышня, пусть будет по-вашему. Но ведь управляющий не много и сказал. Ричард уверяет, будто он неохотно говорил про месье Валанкура; кое-что Ричард успел выпытать от Габриэля, а тот слыхал это от графского камердинера…
– Что же такое он слышал? – спросила Эмилия.
