Эмилии не сразу удалось овладеть своими смятенными чувствами и заговорить. Она боялась довериться своему сердцу, которое рвалось навстречу Валанкуру, и подать ему надежду после столь короткого знакомства. Хотя даже в этот небольшой срок она успела заметить в нем много достоинств и эти наблюдения подкрепились добрым мнением отца о молодом человеке, но все же ей этого было еще мало, чтобы побудить принять решение, бесконечно важное для их будущего счастья. Правда, мысль о том, чтобы отказать Валанкуру, была ей тяжела и невыносима; она опасалась своей пристрастности и не решалась поощрить его признание, на которое так нежно отзывалось ее сердце. Семью Валанкуров хорошо знал ее отец – она пользовалась безукоризненной репутацией. Что касается материальных обстоятельств самого Валанкура, то он намекнул на них, насколько позволяла деликатность, сказав, что пока не может предложить ей ничего, кроме нежно любящего сердца. Он молил только об одном, чтобы ему дали хоть отдаленную надежду. Эмилия не могла решиться отнять эту надежду, но не осмеливалась и поддерживать ее. Наконец она собралась с силами и ответила, что очень дорожит добрым мнением человека, которого уважал ее отец.
– Значит, он считал меня достойным уважения? – произнес Валанкур голосом, дрожащим от волнения. Потом, одумавшись, прибавил: – Простите мой вопрос, я не знаю, что говорю… Если б я только мог надеяться, что вы считаете меня достойным его симпатии и позволите мне иногда осведомляться о вашем здоровье, тогда я удалился бы успокоенным.
После короткого молчания Эмилия сказала:
– Я буду с вами откровенна, зная, что вы поймете меня, а мою откровенность примете за доказательство моего… уважения к вам. Хоть я живу в доме покойного батюшки, но живу одна. Увы, у меня уже нет отца, его присутствие могло бы оправдать ваши посещения. Мне нечего объяснять вам, насколько мне неприлично принимать вас у себя.
– Будьте уверены, что я вполне понимаю вас. Но что же утешит меня за мою покорность? – прибавил Валанкур с грустью. – Простите, я расстраиваю вас, я готов оставить этот разговор, если вы дадите мне разрешение когда-нибудь явиться к вашим родным.
Эмилия опять смутилась и не знала, что отвечать. Она особенно сильно сознавала всю трудность и беспомощность своего положения; у нее не было на свете ни единого человека – родственника или друга, к кому она могла бы обратиться за поддержкой и советом в теперешних трудных обстоятельствах. Госпожа Шерон, единственная родственница, могла бы быть ее другом, но она поглощена своими светскими обязанностями и сердится на племянницу за нежелание уезжать из отцовского замка. Словом, пока тетка бросила Эмилию на произвол судьбы.
– Ах, я вижу, – промолвил Валанкур после долгой паузы, в продолжение которой Эмилия начинала то ту, то другую фразу, оставляя их неоконченными, – вижу, что у меня нет никакой надежды. Я не ошибался – вы считаете меня недостойным вашего уважения. О это роковое путешествие! Я считал его счастливейшей порой своей жизни, а вместо того эти блаженные дни отравят всю мою будущность! Как часто я вспоминал об этих днях с надеждой и страхом! И все-таки до этой минуты я никогда не жалел, что они у меня были.
Голос его прервался, он стремительно вскочил с места и заходил по террасе. На его лице выражалось отчаяние, поразившее Эмилию. Сердечная симпатия к нему в конце концов поборола ее чрезвычайную робость, и, когда он опять сел, она проговорила тоном, выдававшим ее нежное чувство:
– Вы несправедливы к себе и ко мне, говоря, будто я считаю вас недостойным моего уважения. Сознаюсь вам, что я уже давно чувствую к вам уважение и… и…
Валанкур нетерпеливо ждал окончания фразы, но слова замерли на ее губах. В глазах отражалось, однако, волнение ее сердца. В один миг Валанкур перешел от нетерпения и отчаяния к нежности и восторгу.
– О Эмилия! – воскликнул он. – Моя Эмилия! Научите меня, как вынести эту минуту! Она запечатлеется в моем сердце как самая священная в жизни!
Он прижал ее руку к своим губам; рука была холодна и дрожала. Подняв глаза, он увидел, как бледно ее лицо. Слезы доставили Эмилии облегчение. Валанкур за нею наблюдал в тревожном волнении. Через несколько минут она успокоилась и, улыбаясь сквозь слезы, сказала:
– Простите мне эту слабость. Силы мои, вероятно, еще не оправились после недавнего потрясения.
– Не могу простить себе, – сказал Валанкур, – что был причиной вашего волнения. Постараюсь более не касаться предмета, который мог расстроить вас в сладостной уверенности, что пользуюсь вашим уважением.
Потом, забыв о своей решимости, он опять заговорил о том же:
