– Я говорила вам сущую правду, тетя, – ответила Эмилия, – и теперь я более чем когда-либо ценю уединение, о котором тогда просила. А если цель вашего посещения состоит лишь в том, чтобы оскорблять меня, хоть и без того я сильно страдаю, то вы могли бы немного пощадить дочь вашего покойного брата.
– Я вижу, что взяла на себя хлопотливую обузу, – заметила госпожа Шерон, багровея.
– Мой отец, наверное, не думал, тетя, – проговорила Эмилия мягко и стараясь удержаться от слез, – что это будет для вас такой обузой. Уверяю вас, мое поведение всегда заслуживало его одобрения. Мне было бы прискорбно оказывать неповиновение сестре моего доброго отца, и если вы полагаете, что ваша задача действительно будет так тяжела, то могу только пожалеть, что она выпала вам на долю.
– Полно, племянница, все это фразы. Из уважения к бедному брату я готова пока смотреть сквозь пальцы на неприличие вашего поведения. Увидим, как вы впредь будете держать себя.
Эмилия попросила ее объяснить, в чем заключается неприличие, на которое она намекает.
– В чем неприличие?! Да в том, что вы принимали посещения поклонника, неизвестного вашим родным! – воскликнула госпожа Шерон, не соображая, что сама виновата в гораздо большем неприличии, подозревая племянницу в неблаговидном поступке.
Слабый румянец разлился по лицу Эмилии, гордость и огорчение боролись в ее сердце, но, даже понимая, что подозрения ее тетки как будто и оправдываются до известной степени, она не могла унизиться настолько, чтобы начать объяснять свое поведение, в сущности невинное и неумышленное. Она рассказала, как познакомилась с Валанкуром при жизни отца; рассказала, как он был нечаянно ранен отцом и как они потом путешествовали вместе, наконец упомянула, что случайно встретилась с ним вчера вечером. Правда, он признался, что неравнодушен к ней, и просил позволения явиться к ее родным.
– Но кто же он такой, этот искатель приключений, скажите, пожалуйста? – воскликнула госпожа Шерон. – И на что он рассчитывает?
– Ну, уж это пусть он сам объяснит вам, – отвечала Эмилия. – Его семья была известна моему отцу, и он слышал, что она пользуется безукоризненной репутацией.
Далее она рассказала все, что знала.
– А! Так он, значит, младший сын в семье, следовательно, нищий! – воскликнула тетка. – Вот это мило! И мой брат пристрастился к этому молодому человеку после нескольких дней знакомства? Это так на него похоже! В молодости он, бывало, всегда то полюбит, то возненавидит кого-нибудь без всякой разумной причины, и даже я всегда находила, что те люди, которых он не одобрял, гораздо приятнее его любимцев. Впрочем, о вкусах не спорят. Он всегда поддавался внешнему впечатлению. А я нахожу, что это смешная восторженность! Ну что общего между лицом человека и его характером? Не может разве случиться, что у хорошего человека неприятное лицо?
Эту последнюю фразу госпожа Шерон произнесла с большой самоуверенностью, точно делала великое открытие, и решила, что все рассуждения покончены.
Эмилия, желая прекратить неприятный разговор, осведомилась, не желает ли тетушка закусить после дороги. Госпожа Шерон пошла за нею в замок, однако не рассталась со своей темой, которую обсуждала с таким самодовольством и с такой строгостью к племяннице.
– С огорчением убеждаюсь, – сказала она в ответ на какое-то замечание Эмилии о физиономиях, – что вы унаследовали многие предрассудки вашего отца, между прочим и внезапную симпатию к людям за их приятную наружность. Я догадываюсь, что вы считаете себя страстно влюбленной в этого молодого авантюриста после знакомства в несколько дней. Действительно, в вашем свидании было что-то романтически очаровательное!..
Эмилия подавила слезы, готовые брызнуть из ее глаз, и проговорила:
– Когда мое поведение будет заслуживать вашей строгости, тетя, тогда и будьте строги, но до той поры, из чувства справедливости, если не любви, вам следовало бы воздержаться. Я никогда добровольно не оскорбляла вас. Теперь я лишилась родителей, и вы единственная, от кого я могу ждать доброго отношения. Не растравляйте же моего горя, оно и так велико!
Последние слова она едва могла выговорить от волнения и вслед за тем залилась слезами. Она вспомнила о деликатности и нежности Сент-Обера, о счастливых днях, проведенных ею в родном доме, и вот теперь, сравнивая все это с грубым, бессердечным обращением госпожи Шерон и представляя себе, сколько ей впредь придется проводить тоскливых часов в ее обществе, она чувствовала, что ею овладевает горе, близкое к отчаянию. Госпожа Шерон, более обиженная укорами Эмилии, чем тронутая ее скорбью, не сказала ничего, что могло бы смягчить ее горе. Хотя она и выражала нежелание принять к себе племянницу, однако, в сущности, желала ее общества. Властолюбие было ее преобладающей слабостью. Она знала, что ей удобно принять к себе в дом молодую сироту, которая будет беспрекословно слушаться и исполнять все ее капризы.
