— Эй, Малина! — завопил он. — Давай что-нибудь, от чего у вас, демонов, отваливаются рога!
Малина только усмехнулась и достала из-под стойки бутылку с черной жидкостью, в которой плавали какие-то подозрительные искорки.
— Это… — она сделала паузу для драматизма, — «Последний глоток перед раскаянием». Выдерживалось в душе лицемера триста лет.
Толпа ахнула.
Борис схватил бутылку, откусил горлышко (плеваться стеклом ему было явно не впервой) и заорал:
— Ну что, воскрешённые, КТО ЖИВОЙ?!
Ответом ему был оглушительный рев, от которого задрожали последние ледяные осколки на потолке.
Где-то вдалеке, в своих рушащихся чертогах, Марбаэль впервые за всю вечность закрыл лицо руками.
А в баре «У Падшего Ангела» вечеринка только начиналась.
Серафима, сбросившая доспехи до кожаного корсета, крутилась радостная в хаосе вечеринки. Ее опаленные крылья, обычно скрытые под одеждой, теперь распахнулись во всю ширь, перья мерцали в ритме музыки. Каждое движение оставляло за собой шлейф искр, рисующий в воздухе пылающие руны свободы.
— Ты же ангел! — орал ей Асмодей, который, вопреки собственному достоинству, уже подтанцовывал, делая вид, что просто поправляет манжеты. Но хвост его выдавал — он выбивал четкий ритм, а пальцы сами собой щелкали в такт.
— БЫЛА ангелом! — засмеялась Серафима, ее голос звенел, как разбитый хрусталь. Она рванула Асмодея за руку, втягивая в вихрь танца. Их тени сплелись на стене — рогатая и крылатая — в причудливом, яростном порыве.
Азариэль, цепи которой давно валялись растоптанными где-то под столом, парила над толпой. Ее длинные волосы дрожали в такт музыке, каждая прядь чувствоала свой собственный ритм. Глаза, обычно холодные, как лезвие, теперь горели дикой, первобытной радостью.
— Я уже и забыла... каково чувствовать счастье! — бросила она, и ее голос сорвался, будто ржавые ворота, которые наконец распахнулись после веков неподвижности.
Где-то в углу Василий все еще дул в бутылки, но теперь к нему присоединились еще трое — один дул в трубу из сломанных решеток, другой бил по уже пустой бочке адского пойла, а третий просто орал что-то нечленораздельное, но удивительно мелодичное.
Борис, тем временем, устроил конкурс на самый безумный танец. Приз — глоток из бутылки с надписью «Последнее раскаяние». Желающих было больше, чем грешников в аду.
А на потолке, который теперь был усыпан светящимися рунами (кто-то явно воспользовался моментом, чтобы переписать местные законы), появилась трещина.
Не просто трещина.
Пропасть.
И из нее, медленно, как падающее перо, начал сыпаться снег.
Настоящий.
Чистый.
Не адский.
Малина, задрала голову и расхохоталась:
— Смотрите-ка! Даже погода для нас меняется!
Снежинки таяли на раскаленной коже танцующих, смешиваясь с потом, золой и свободой.
А где-то там, в вышине, за пределами темницы закона Упадка рушился целый мир.
Здесь же, в баре «У Падшего Ангела», все только начиналось.
Василий, отбросив бутылки, вскочил на стол. Его тень, растянувшаяся по стене, внезапно обрела крылья — не ангельские, не демонические, а какие-то другие, сотканные из самого бунта.
— НЕТ СКУКЕ МАРБАЭЛЯ! — проревел он, и его голос ударил, как молот по наковальне.
Толпа взревела в ответ, и от этого гула задрожала сама реальность:
— НЕТ СКУКЕ!
— НЕТ ТЮРЬМЕ!
— НЕТ ЗАКОНАМ, КОТОРЫЕ ДУШАТ!
Ледяные стены треснули окончательно. Осколки не падали — они исчезали на лету, превращаясь в пар, который смешивался с дымом, потом и дыханием толпы.
Потолок рухнул — но вместо камней с неба посыпались искры, конфетти и огненные всполохи, будто сама темница решила присоединиться к вечеринке.
И тогда…
Раздался голос.
Тот самый.
Холодный.
Безупречный.
И чертовски злой.
— ЭТО… НЕВОЗМОЖНО.
Марбаэль стоял на границе тюрьмы своего закона.
Его тюрьмы.
Которой больше не было.
Его идеальные черты исказило нечто, что никто никогда не видел на его лице — растерянность.
Он поднял руку, и ледяные когти выросли из его пальцев, готовые разорвать этот бунт в клочья…
...
Одинокий Рыцарь Ада
Рыцарь Ада шагал по бесконечным коридорам бывшей тюрьмы, где некогда звенели кандалы, а теперь царил хаос вечного карнавала. Стены, испещренные трещинами, здесь еще дышали холодом, а под ногами хрустели осколки разбитых фонарей, словно кости забытых узников. Где-то вдалеке, за слоями каменных лабиринтов, гремела безумная музыка — гулкий бас, визгливые голоса, звон бокалов, наполненных чем-то гуще вина. Но здесь, в глубине ледяных катакомб, звуки приглушались, словно поглощенные самой тьмой. Лишь потрескивание мороза, сковывающего старые решетки, нарушало тишину.
Его доспехи, черные, как смола на дне адской бездны, впитывали свет, сливаясь с тенями. Каждый шаг оставлял на полу дымящийся след — раскаленный клинок в его руке плавил лед, капая огненными каплями, которые шипели, угасая в темноте.
Прошло время, из-за поворота выползло Нечто — сгорбленное, с кожей, покрытой язвами, будто грехи, в которых оно увязло, затвердели и проросли сквозь плоть. Глаза, мутные и желтые, как старый холст, слезились, а когтистые пальцы царапали камень, оставляя за собой борозды из слизи и крови.
