Азариель заметила, как его аура пульсирует странным, непостижимым ритмом — не адским мерцанием и не ангельским сиянием, а чем-то принципиально иным, будто сама пустота между мирами обрела голос.
— Ты не просто научился нарушать законы… — зашептала она, и в ее обычно ледяных глазах мелькнула тень трепета. Внезапное осознание ударило ее, как молния: он не бунтует против системы. Он перерос ее.
Василий сжал кулак — символы взорвались золотым светом, оставляя после себя лишь дрожащие в воздухе силуэты рун:
— Я нашел третий путь. Не Закон, не Хаос. Не Падение и не Вознесение.
Он сделал шаг вперед — и пространство среагировало, не разорвавшись в муках, а гармонично подстроившись под его волю, как преданный слуга. Камни под ногами сами образовали дорогу, время замедлилось ровно настолько, чтобы хватило слегка подчеркнуть его новое величие.
— Когда десять тысяч раз проживаешь каждую ошибку… Десять тысяч раз чувствуешь каждую рану… — Его серые глаза вспыхнули тысячами прожитых жизней, похожих на звезды, что светится в глубинах космоса. — Перестаешь видеть границы между "возможно" и "невозможно".
В этот момент Борис, наблюдавший издалека, внезапно выгнул спину. Его шерсть встала дыбом, когти непроизвольно впились в землю — он почувствовал то, что остальные пока не видят: Василий — живой парадокс.
Его и без того сильная душа преобразилась, став:
Борис понимал, что самое страшное — Василий еще не раскрыл и половины того, что освоил за эти века… Потому что настоящая сила не в демонстрации, а в осознании, что демонстрировать уже нечего.
И где-то в глубине глаз Василия присутствовала тень — не угроза, не предупреждение, а приглашение… для тех, кто осмелится шагнуть за пределы.
За каждым ярким триумфом, за каждой оглушительной победой, несущими перемены, скрывается картина мира, принимающего новый порядок.
Закон греха Упадка был полностью уничтожен, тюрьмы Марбаэля больше не существовало.
Покой на первом круге обернулся хаосом. Остатки ледяных стен дворца князя, некогда сверкавшие холодным величием, теперь оползали кровавыми потеками, словно сам ад истекал ранами. По их поверхности ползли черные жилы, пульсирующие, как вены на шее повешенного, а из трещин сочился густой, липкий мрак, в котором копошились тени забытых грехов. Осколки черного мрамора плавали в лужах расплавленного золота, превращая пол в зловещее зеркало, отражающее рушащиеся своды. Гигантские трещины расходились по полу, зияя, как рваные раны, обнажая пустоту между мирами — там, в глубине, мерцали отнятые Марбаэлем жизни, даже освобожденные — холодные и равнодушные.
Черти и уцелевшие демоны из окрестностей дворца разбегались в панике, их вопли сливались в единый гул, похожий на вой ветра в трубах обреченного города.
Демоны-искусители — те, что еще вчера дрожали при одном имени Марбаэля, — теперь метались меж руин, сбивая друг друга с ног в слепой ярости.
Младшие бесы, покрытые шелушащейся кожей и вечно голодные, ныряли в трещины, предпочитая неизвестность гневу поверженного владыки. Их когтистые лапы скребли по краям разломов, оставляя кровавые следы, прежде чем они исчезали в бездне, унося с собой лишь визг и запах гнилого мяса. Некоторые, самые отчаянные, набрасывались на раненых сородичей — не из злобы, а просто потому, что голод оказывался сильнее страха.
Демоны-чиновники, еще минуту назад важные и надменные, рвали на себе одежды, их пергаменты с долговыми расписками вспыхивали в воздухе синим адским пламенем. Чернила, которыми были записаны долги, теперь текли по их пальцам, оставляя ожоги, а печати лопались, выпуская на свободу запертые в них стоны.
