– Он на задании, – вскинул руки аватар. – Большего сказать не могу.
– О-о…
Фенрир мне всегда нравился, несмотря на его молчаливость, надменность и порой жестокость. В прежние времена я постоянно была в курсе его местонахождения и занятий. Теперь меня держали на отшибе, и я чувствовала себя отверженной, отлученной от семьи, ее частных разговоров и сплетен. Я сама выбрала, сама решила стать для них посторонней – дальней родственницей с сомнительной репутацией, а не любимой сестрой.
– Он по-прежнему под командой капитана Парриса?
– Да.
– А что ты скажешь вот об этом? – Я приложила копию принятого сигнала. – Адресован мне лично, значит отправителю известен мой курс к Галерее. Следовательно, он либо посвящен во внутренние дела Дома Возврата, либо следил за мной от выхода со станции Камроз.
Он просмотрел данные:
– Любопытно.
– Да, только непонятно. Если меня хотели предупредить об опасности, почему не послать открытый сигнал, обращенный ко всем кораблям в непосредственной близости? Зачем отправлять это мне одной?
– Ты ближе всех.
– И все же странно. Если не…
– Да?
– Если это сообщение не от корабля или кораблей, атаковавших лайнер. Тогда надо понимать, что кто-то на месте крушения не желает меня там видеть.
– Сестра, – покачал головой Адалвольф, – у них было пять суток, чтобы замести следы и скрыться. Зачем бы им мешкать на месте преступления – если это было преступление?
– А вдруг «Хейст ван Амстердам» еще функционирует и не позволил себя догнать?
– Сомневаюсь.
– И что бы ты мне посоветовал?
Несколько секунд я слушала шипение и щелчки гиперпространства. А когда Адалвольф заговорил, то сказал просто:
– Прислушайся к предупреждению.
– Что?
Не вкралась ли ошибка в сигнал? Я послала запрос на повтор последнего сообщения.
– Делай, что тебе говорят, держись подальше. – Это было сказано с раздражением. – Вернись к Сиколу и жди. Если после крушения лайнера кто-то выжил, мы позволим тебе ими заняться, когда убедимся, что система безопасна.
– Вернуться к Сиколу и ждать?
Черты его аватара перестроились, сложившись в добродушную улыбку. Он всегда был вожаком стаи, мы все к нему прислушивались и следовали его советам.
– Не сомневаюсь, что у тебя добрые намерения, сестричка, но ты безоружна, и это не твоя война. Ты уже не наша.
Все корабли раздражительны.
Покинув Мировое Древо, служил многим кораблям.
Служил шесть раз по четыре года.
Все раздражительные.
Все с дурным норовом.
Но не такие раздражительные и норовистые, как Тревожная Собака.
Не такие грустные.
Я исправляю все, кроме грусти.
Я чиню.
Я работаю.
Но грусть остается.
Есть неисправности, не поддающиеся ремонту. Поломки, которые остаются поломками.
Как горе.
Исправляется только возвращением к Мировому Древу.
Когда мы умираем и становимся едиными с Древом.
До тех пор я латаю корабль и иду дальше.
Я чиню корпус.
Налаживаю системы.
Но корабль остается ущербным.
Чего-то недостает.
Что-то отнято.
Я латаю и двигаюсь.
Всегда есть что чинить. Всегда работаю.
Работа, потом сон.
Но починить печаль не могу.
Печаль не дается.
Я работаю.
Я знаю, что Мировое Древо ждет.
И мертвые ждут в корнях Мирового Древа.
Ждут нас.
Мы покидаем Древо и служим.
Мы всегда служили.
Мы чиним и идем дальше.
Ничто не пропадает навсегда.
Ничто не уходит безвозвратно.
Мы снова увидимся.
После работы.
После служения.
После сна.
Продвигаясь по каньону, я следила за играющими в догонялки тенями на стене. Сутки на Мозге длились около семнадцати часов. Когда солнце стояло прямо над головой, дно каньона протягивалось перед нами сверкающей мраморной дорожкой. Все остальное время оно скрывалось в тени.
Мы шли уже двое суток, держались на скудных глотках переработанной мочи и таблетках высококалорийного рациона из кармашков скафандров. Вода была безвкусной и холодной, а таблетки, хоть и набитые витаминами, минеральными добавками, стимуляторами и глюкозой, не наполняли желудков. Я пыталась отслеживать пройденное расстояние, но несколько часов назад бросила это дело. Навскидку мы прошли километров двадцать пять, плюс-минус.
Все это время Адам почти не разговаривал. Он замолчал после моего признания – пытался переварить откровение о моей былой личности. Мы шли молча, но я была не против тишины: меня тоже не тянуло на разговоры.
Мы так погрузились в себя, что отверстие заметили, только оказавшись от него в нескольких сотнях метров. Привыкли к строгой монотонной плоскости стен, отступавших перед нами, как в этюде на перспективу. Мы походили на жучков между страницами закрытой книги. Внезапное нарушение этой геометрической точности заставило нас резко остановиться.
Адам заслонился ладонью от света:
– Что это?
Черная прямоугольная дыра открывалась в стене по левую руку.
– Похоже на проем.
– Как ты думаешь, не опасно?
Я бросила взгляд вверх, в испещренную звездами ночь над головами:
– Есть опасность и опасность.
– То есть?
– Мы два дня бежим. Нам нужно укрытие, место, где отдохнуть и поспать.
