В указанном приказе [269] сказано: «Значительные площади орошаемых земель не поливались. В 2002 году субъектами Российской Федерации было запланировано проведение поливов только на 63 % от предусмотренной к использованию площади орошаемых земель».
Другим показателем деградации ирригационного хозяйства России служит динамика парка поливных и дождевальных машин. Большая часть орошаемых земель не требует обильного (промывочного) полива, их орошают с помощью машин. Парк этих машин за годы реформы сократился почти в 15 раз и продолжает неуклонно сокращаться. Этот парк интенсивно формировался во второй половине 70-х годов, а в 80-е годы для его поддержания производились стабильные поставки около 8 тыс. машин ежегодно.
В 1990 г. в РСФСР имелось 79,4 тыс. дождевальных и поливных машин и установок, в 2000 г. их число сократилось до 19,2 тыс., а в 2008 году до 6 тыс. В 2009 году на всю Российскую Федерацию было приобретено 55 дождевальных машин и установок (а списано 305). Российские поля стали беззащитны против засухи.
Орошение – энергоемкая технологическая операция. Глубину и темп деградации этой технологии в России можно характеризовать сокращением потребления электроэнергии на производственные цели в сельском хозяйстве России (в 4,2 раза). Разрушение культуры ирригации – важная стороны той революции регресса, которая обрушилась на Россию под маской реформы.
Надо сказать, что, начиная с древних «гидравлических» цивилизаций системы орошения становились важной частью всего жизнеустройства и сельской инфраструктуры. Во многих регионах современной России эти системы стали выполнять ряд важных функций, о которых не думали, пока все было в порядке. Когда происходит сбой, становится видно, что мы потеряли, бросив эти системы на произвол судьбы.
В конце 2002 г., после наводнений с человеческими жертвами на Северном Кавказе, «Эху Москвы» дал интервью зампредседателя Госстроя Л. Чернышов. Он так объяснил причины катастрофы: «Проблема в чем? Что длительное время гидротехнические сооружения, которые создавались «Минводхозом» еще в советские времена, во-первых, утратили свое значение в целевом плане, т. е. все каналы, которые орошали рисовые поля, поливали пустынные степи Ставрополья, они не эксплуатировались порядка 10–15 лет. Во-первых, прекратило существование ведомство «Минводхоз», который всегда держал на балансе и в плановом порядке осуществлял эксплуатацию, обновление и т. д. этих объектов. Когда пытались специалисты там открыть задвижки или шабера, все заржавело, невозможно было ничего с ними сделать. Т. е. можно было скомпенсировать удар, который пришелся тогда на ряд населенных пунктов, но это сделать по техническим причинам невозможно из-за того, что те объекты, которые сейчас есть и которые не эксплуатируются, они ни у кого, по существу, бесхозными являются».
Пусть это вспомнят те, кто аплодировал ликвидации Минводхоза и прекращению ирригации.
Создание массива орошаемых земель в ряде районов с риском засухи стоило больших усилий, но служило средством страхования от рисков. Орошаемые земли были зоной гарантированных высоких урожаев. С орошаемых и осушенных земель, занимавших 15 % всей пашни СССР, стабильно получали 32–33 % всей продукции растениеводства, 74 % овощей, около половины фруктов и винограда, 30 % зерна кукурузы. Некоторые культуры, как хлопок и рис, производились только на орошаемых землях. В РСФСР урожайность зерновых на орошаемых землях была примерно вдвое выше средней (в 1986 г. 34 ц/га против 17,5 ц/ га). Но более половины орошаемых земель отводилось под кормовые культуры, что помогло с середины 70-х годов перейти в интенсивному животноводству. Свертывание системы ирригации нанесло животноводству сильный удар.
Теперь о
Во-первых, пожары и засуху следует рассматривать в совокупности. А на деле про засуху практически не говорили, а пожары всколыхнули общественное мнение лишь потому, что на этот раз пострадала Москва. Даже то, как переносили смог жители в зоне пожаров – в Орехово-Зуеве, в Павлово-Посаде, во Владимирской и Нижегородской областях, практически не нашло отражения в прессе. Подуй ветер в другую сторону, и в этот раз все бы сошло.
Засуха и пожары позволили зафиксировать несколько важнейших моментов. Что касается государственного управления, можно отметить потерю
Тот пожар дал достаточно полную техническую и управленческую информацию об этом явлении, о тех мерах, которые необходимо предпринимать для предотвращения пожара или быстрой блокады его распространения. Но оказывается, тот опыт государственные органы как будто забыли! Даже не верится.
Социолог-эколог О.Н. Яницкий пишет в большой аналитической работе как один из главных тезисов: «Главной причиной столь масштабной экокатастрофы было отсутствие стратегии тушения пожаров» [270].
В этом тезисе – огромный смысл общего значения. Можно сказать, в нем, если его развернуть, заключена структура нашего безнадежного кризиса. Как это «отсутствие стратегии»? Куда же она делась? Ведь пожары – это не нечто совершено особое. Может, у нас и множество других стратегий точно так же стерто из коллективной памяти? Насколько мы сегодня жизнеспособны, как народ, если с нами происходят такие вещи, а мы этого даже не замечаем, а если и заметим, то тут же забываем?
