Зимой в палатах было холодно, а летом жарко. На лестнице располагался единственный «турецкий туалет» (то есть дырка в полу) на двадцать восемь пациентов, рядом с которым стояло ведро воды для слива22. Пациенты ходили в своей собственной одежде, а нижнее белье меняли, когда «считали необходимым». На цокольном этаже находилась купальня, которую открывали два раза в месяц. Воду в металлических ваннах подогревали при помощи подведенных под них газовых труб. Было очень сложно обеспечить каждому пациенту чистую и теплую воду, поэтому из общего количества 15 510 ночей, проведенных пациентами в год в больнице, мылись они только 400 раз. Отвечая на вопрос «Как часто моются пациенты?», администратор шутливо ответил: «Моются тогда, когда мы носом начинаем чувствовать необходимость»23.
Воду, взятую из Роны, кипятили на чай и суп. Некипяченая вода считалась вредной для здоровья, и ее пациентам никогда не давали. Пациенты получали необходимую жидкость в виде супа, травяных чаев, кофе и вина. Вне зависимости от состояния пациента, даже те, кто находился на строгой диете, получали дневную норму вина. Женщинам (в том числе кормящим матерям) выдавали в день четверть литра вина, а мужчинам – целый литр. Современные читатели могут подумать, что пациентов спаивали, однако не будем забывать, что вино во Франции в конце XIX века пили практически при каждом приеме пищи. Кормили пациентов два раза в день – в 10 и 17 часов. Питание было простым, но достаточно питательным для того, чтобы человек мог выздороветь и набраться сил. Кормили мясом (говядиной, бараниной и мясом ягненка), давали много риса, бобов, чечевицы, овощей, салата и оливкового масла24. В общей сложности уход, питание и проживание стоили полтора франка в день, и для коренных жителей Арля лечение в больнице было бесплатным.
Пациентам разрешалось курить на террасах и в коридорах, что давало людям возможность пообщаться между собой. Винсенту разрешили курить только к концу пребывания в больнице, потому что до этого действовали ограничения, связанные с эпидемией оспы. В конце марта Винсент писал брату: «Если рано или поздно я по-настоящему сойду с ума, я не хотел бы жить в больнице. Но сейчас мне хотелось бы иметь возможность свободно отсюда выходить. Если я себя правильно понимаю, будет интервал между здесь и там». Далее Винсент написал с большой заботой об окружающих: «Лучшим для меня было бы не оставаться в одиночестве, но я скорее соглашусь жить совершенно один в сумасшедшем доме, чем принесу в жертву жизнь другого человека ради моей собственной». Несмотря на эту чувствительность, мы снова начинаем наблюдать, как по мере написания письма он постепенно теряет рассудок и его мысли приобретают параноидальный характер: «Администрация больницы, как бы мне лучше выразиться, в общем, они иезуиты, очень хитрые, очень мощные, очень импрессионистски настроенные… они умеют очень тонко добывать нужную им информацию, но это удивляет меня и сбивает меня с толку»25. По тексту письма мы видим, что логика начинает теряться, а мысли Ван Гога путаются.
В середине марта обеспокоенный спорадическими письмами брата Тео узнает, что Поль Синьяк планирует поехать из Парижа на Юг страны. Тео просит Синьяка заехать в Арль и навестить Винсента.
Поль Синьяк прибыл в Арль 23 марта 1889 года, целый день провел с Винсентом и уехал на Лазурный берег на следующее утро. Посещение знакомого художника из Парижа встряхнуло и приободрило Винсента. Доктор Рей отпустил его на весь день, и вдвоем с Синьяком они отправились в Желтый дом, чтобы посмотреть картины.
«Пишу тебе с сообщением о том, что виделся с Синьяком, чему очень рад. Когда мы стояли и размышляли о том, открыть ли дверь, на которой полиция сломала замок, а потом опечатала, он повел себя очень прямолинейно, просто и мило. Сначала полиция не хотела, чтобы мы входили в дом, но потом в конце концов разрешала нам войти внутрь. Я подарил Синьяку небольшой натюрморт, который выводил из себя наших добрых жандармов, потому что на нем изображены две копченые селедки, а как ты сам прекрасно знаешь, их называют gendarmes»26.
