– …Я был подавлен. Жена, двое вечно кричащих детей, денег нет, я на дне. Да, я закрыл тебя, потому что ты не слушалась, с ума меня сводила. Ушел в гостиную. И вдруг, когда я уже был на грани того, чтобы рехнуться или сделать еще что похуже, передо мной открылась, прямо в комнате, вот такая дверь. Чудо! Возможно, они являются к тем, кто совсем потерял надежду. А может, я был первым.
– Ты бросил семью, ушел в волшебный мир и стал тут мафиози? Класс. – Я встала. Голос чуть дрогнул. – История для телешоу.
До снежинки четыре шага. Как лучше их пройти – быстро или не спеша, отвлекая внимание?
– Примерно так. Не знаю, как это работает, но я попал сюда и понял, что здесь я могу все. Открывать любые замки, проходить сквозь волшебные двери. Кто бы упустил такой шанс?
За этой словесной мишурой я уловила главное:
– Ты можешь ходить туда-сюда, верно? И ни разу не объявился. Даже когда мама болела.
– Мне показалось, вам так будет легче.
Я выдавила смешок: вот это даже забавно. И тут я кое о чем подумала:
– А когда мама болела, ты… Наверняка есть артефакт, который мог бы ее вылечить!
– Смертельные болезни в реальном мире артефактами вылечить невозможно. Если бы я мог продавать такое людям, я бы уже был самым богатым человеком на планете.
– Мама знала, куда ты делся?
– Нет. Когда она вернулась домой в тот день, просто не застала меня. Я вышел сюда, закрыл за собой дверь – и впервые за несколько лет почувствовал надежду. Почувствовал, что жизнь не закончена. Здесь я смог начать сначала, этот мир спас меня.
«А ты отлично отплатил ему», – подумала я. И вдруг поверила ему – разом, в секунду. Если Гудвин хотел склонить меня на свою сторону, притворившись моим отцом, не стоило говорить, что он «впервые почувствовал надежду», скрывшись от мамы и нас с Евой. Таким жестоким можно быть только от всей души.
– Это правда ты? – медленно спросила я.
– Правда.
Я глубоко вдохнула. В детстве я часто представляла, что папа вернулся, но никогда вот так: он осторожен, выбирает слова и стал главным злодеем волшебного города, а я ничего не чувствую – ничего настоящего.
– Что это за место? – спросила я, похвалив себя за спокойствие. – Почему все тут заперты? Почему никто, кроме нас с тобой, не может пройти через дверь?
Я стояла, а он сидел – и все равно как-то умудрялся смотреть на меня снисходительно.
– Этого я не знаю. Передо мной просто открылась сияющая дверь, и за ней была… словно копия нашего города, но лучше. Попадая сюда, становишься немного счастливее – ну, ты это уже на себе почувствовала. Удивительное место. Инструкция к нему не прилагалась, уж прости. Все пришлось выяснять методом проб и ошибок.
– Нашего… города?
– Когда ты была маленькой, мы жили тут, в Петербурге. Но, как я понимаю, твоя мать не любила об этом вспоминать.
– «Твоя мать»? – Голос звякнул от гнева, который я отчаянно попыталась подавить. – У нее имя есть.
Но он не стал его произносить.
– Я оказал вам услугу, пойми. Дал свободу. Я знал, что не создан быть отцом, не стал портить вам с Евой жизнь, и все оказалось к лучшему. Ты выросла такой сильной. Горжусь тобой.
– Знаешь куда засунь себе свою гордость?
Лучше бы я думала, как раньше, что папа в кого-то влюбился, уехал в Аргентину, жил там счастливо, но вскоре утонул и поэтому не звонит.
– И все равно я горжусь тобой. У тебя получается не сдаваться, а моя жизнь в реальности не очень-то сложилась.
– Ой, хватит. Ты любил архитектуру, классно рисовал, не надо изображать, что…
– Знаешь, приятно мечтать о шедеврах. – Гудвин чуть повысил голос, и я почувствовала острую, злую радость, что хоть немного вывела его из себя. – Но когда у тебя семья и с работой плохо, становится не до творчества.
– Виктория Сергеевна до сих пор вспоминает, какой ты талантливый. В ее глазах я вечно до тебя недотягиваю, – ядовито произнесла я, хотя собиралась вообще не вступать с ним в дискуссию.
– Вика из Пыреевского строительного колледжа? Унылая девица в очках, которая вечно носит брюки со стрелками? – вытаращился Гудвин. Нотка тщеславия, нотка ностальгии. – Одно время мы пытались обосноваться в городе твоей матери, она меня пристроила на работу преподавателем. Эта дама, кажется, просто была ко мне неравнодушна.
И вот тут я окончательно поверила: это он. Это правда мой отец. Потому что бесконечные воспоминания о нем, которыми осыпала меня Виктория Сергеевна два года учебы, вполне могли иметь романтический подтекст. «Ах, Татьяна, твой отец рисовал такие эскизы!», «Он был такой одаренный, ему просто не везло в карьере!». И да, она до сих пор обожала дурацкие брюки со стрелками. Но еще она была доброй, незаслуженно подтягивала мне оценки, зная, что мы с Евой живем одни. И за нее я вдруг жутко обиделась. Обижаться за маму было слишком больно, эта боль затопила бы меня, как океан. Виктория Сергеевна, которая искренне предлагала мне вдохновляться работами гениального отца, не заслужила его презрения.
